Страница 289 из 374
Орел, Овен, Лев и Человек, слитые воедино в существо, называемое hayott (он появляется в Книге пророка Иезекииля), на котором стоит Трон Господний, – они же традиционно ассоциируются с четырьмя евангелистами, то есть репрезентируют Бога и Логос. Иначе говоря: коварное убийство безвинного Венички, шило в горло – явная инверсия посвящения в пророки, – совершается по воле Бога-убийцы, воплощая единственный возможный способ его постижения
529
[См. об этом: Липовецкий М. Кто убил Веничку Ерофеева? // Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве. С. 419–438.]
.
Казнь эта не случайно исходит от Бога – именно в Боге Ерофеев и его герой распознают высшее воплощение цинизма авторитарной власти, страшащейся свободного голоса и потому убивающего его: «
Они вонзили мне свое шило в самое горло…
(курсив автора) <…> и с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду» (122). Цинизм этой власти виден в том, как убийцы Ерофеева как бы
пародируют
его собственный кинизм: ты готов отказаться от всего ненужного? – так отдай голос, слово, жизнь. В соответствии с логикой «отъятия» эмблема самого чистого и светлого персонажа поэмы – младенца, сына Венички – превращается в финале в кровавый знак смерти: «Густая красная буква „Ю“ распласталась у меня в глазах…» (122)
Таким образом, с точки зрения истории трикстера Веничка представляет собой синтез трех наиболее распространенных версий дурака – юродивой, карнавальной и кинической. Если первая из них еще предполагает апофатическую надежду на мессианское обещание альтернативного сакрального, то две другие подрывают эту веру карнавальным переворачиванием иерархических порядков и экспериментальным киническим отказом от всего «избыточного». Дурак вызывает сомнение в самой карнавальности, а киник в своем поиске свободы добирается до религиозного сакрального. Вот почему финал поэмы возвращает к ее началу, а герой-повествователь обречен на движение по кругу
530
[О финале поэмы см.: Липовецкий М. Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920–2000‑х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 318–325.]
. Поиски Бога трикстерским путем приводят Веничку к деконструкции не только советского сакрального, но и божественной власти. Ценой этого радикального жеста становится гибель героя и нарратора (слова). Однако эта гибель и это открытие не утоляют стремления Венички к трансцендентному – что, собственно, и является «причиной» его алкоголизма. Именно эта неутоленность отбрасывает героя-нарратора в начало пути – в неизвестный подъезд, в котором он проснется следующим утром, после того как ночью его в этом же подъезде убили.