Страница 274 из 374
[См.: Урицкий А. Шифр гибели // Дружба народов. 2007. № 11; Корчагин К. Проклятый поэт эпохи синхрофазотронов // Новое литературное обозрение. 2009. № 99; Шубинский Валерий. Имярек, или Человек (с) изнанки // Новый мир. 2015. № 5.]
(хотя я остаюсь при своем мнении), видя в ней оригинальное развитие линий, идущих от Игоря Северянина, Александра Тинякова (Андрей Урицкий), Алика Ривина (Кирилл Корчагин), и даже созвучие поэзии «лианозовцев» (Валерий Шубинский). Корчагин считает, что «в творческом опыте Чудакова оказались предвосхищены те направления отечественной поэзии, которым суждено было в полную силу проявиться лишь позднее»
541
[Корчагин К. Указ. соч.]
. Несмотря на это, путь Чудакова критики оценивают не просто как трагический, а как трагическое поражение:
Чудаков выжег себя, вытравил, но, вероятно, в «месиве триумфа и маразма», когда «жизнь скучна словно очередь в аптеке», иного быть не могло. Ницшеанство («человек лишь тот, кто из пределов собственных выходит») и показная богемность сочетались в Чудакове с искренностью и отчаяньем, жесткая ирония с нежностью, гениальная одаренность с видимым пренебрежением своим даром. Поэзия его – эскиз лирики второй половины XX века, какой она могла быть при идеальном совпадении всех обстоятельств, но Чудаков сам вывел формулу: «Шифром гибели стих возникает / На полях недочитанных книг»
542
[Урицкий А. Указ. соч.]
.
У Чудакова было несохранившееся эссе: «Цинизм, или Путь к истинной человечности». Это казалось средством преодоления советского рабства и ханжества, советской одномерности. У прогрессивного «битника» была изнанка, и в конце концов он вывернулся наизнанку. Было ли это освобождением? Ой, едва ли. Клиентами Чудакова-сутенера были (наряду с африканскими дипломатами и проч.) представители советской литературно-художественной элиты. В частности – те, на кого он работал литнегром. Он по-прежнему их
обслуживал
543
[Шубинский В. Указ. соч.]
.
С чем связано это поражение? Чудаков в своем образе, в перформативном творчестве себя соединяет романтизм, кинизм и цинизм. Кинизм, как уже сказано, проявляется в радикальном отказе от социальных норм и обязательств, пренебрежении приличиями и правилами. В стихах Чудаков следует романтической традиции, отрицая «Этот бред называемый миром / Рукотворный делирий и сон» и эстетически оправдывая трансгрессивность. Разумеется, это не романтизм XIX века, на него уже наложилась контркультурная «мифология отказа», по выражению Екатерины Бобринской:
Обретение индивидуального языка, отстранение от массового и стереотипного также является одним из сюжетов модернистского мифа. В то же время речь теперь идет не о героическом противостоянии толпе, но прежде всего о выброшенности на периферию, отторгнутости от общности, об утрате своего места в социуме
544
[Бобринская Е. Чужие? Неофициальное искусство: мифы, стратегии, концепции. М.: Бреус, 2013. С. 19.]
.
Кинизм, умноженный на неоромантическую эстетизацию трансгрессивности, приводит к цинизму. Цинизм Чудакова явственно выступает в отношении к людям, и прежде всего к женщинам, которых он использует как «живой товар». Тенденция к цинизму присутствует и в кинизме. Отказываясь от социальных норм, киник отрицает и этические ограничения – для него они являются еще одним объектом отказа. Анализируя высказывания Диогена о сексуальной жизни и женщинах, как и легенды о том, что философ оправдывал каннибализм, А. Ф. Лосев писал:
Назвать все это распущенностью, порочностью, нахальством и пр. недостаточно и невозможно. Это именно
цинизм,
эстетика
безобразного,
проповедь безобразия как необходимого момента красоты, ибо только благое, доброе – прекрасно, а благо – только то, что способствует свободе духа, свобода же духа требует независимости от произвола природы, от каприза жизненных инстинктов, а для этого необходимо дать природе и жизненным инстинктам именно полную несвязанность и произвол
545
[Лосев А. Ф. История античной эстетики. С. 69.]
.
Если Слотердайк противопоставляет кинизм цинизму, то Чудаков самим своим образом жизни доказывает, что кинизм не только является формой контркультурного романтизма – протестом против цинического общества, но и в пределе сам неотличим от цинизма. Трикстерство в этом случае оборачивается саморазрушением: безжалостный к окружающим, такой трикстер не щадит и себя самого.
Как этот пример соотносится с другими трикстерами андеграунда?
По существу, все трикстеры андеграунда оказываются экспериментом по разрушительной силе этого культурного феномена. Андеграундная среда снимает многие культурные «тормоза» и рамки, позволяя трикстерской анархии достигать небывалого размаха. Поэтому первостепенное значение приобретает вопрос о направлении трикстерской перформативной критики. В случае Синявского и Пригова она целенаправленно бьет по авторитетным и сакральным
культурным
дискурсам. Веничка Ерофеева включает в область критики как советское
сакральное
, так и религиозное. Поскольку он не отделяет себя от поисков Бога, то и деконструкция религиозного сакрального оказывается в известной степени саморазрушительной, обрекая нарратора и протагониста на круговое движение внутри текста. Что же касается Чудакова, то он не щадит практически ничего, его нигилизм
романтически тотален
, и поэтому он сам становится побочной жертвой тотального разрушения, осуществляемого трикстерскими методами.