Страница 272 из 374
Что в нем ужасно трогательно было – он был просветителем. <…>. Он очень много знал и с огромным удовольствием делился, знакомил, сводил. Он был сводником в прекрасном смысле слова. Но и в ужасном тоже. Потому что он был реальным сутенером, он девочек соблазнял и продавал. Уже в 1960‑х он действительно своим высоким приятелям поставлял девочек, что совершенно не украшает человека. Причем он этого совершенно не стеснялся (Инна Соловьева, 338).
Опять же, судя по стихам, он вполне осознанно строил свой образ из таких кричащих противоречий. См., например, такое:
Я люблю бутерброды с фиалками.
Всё, что ново и хорошо!
Что ж, каприз не слишком большой
Полюбить бутерброды с фиалками.
Побивайте камнями и палками,
Заключайте в тюремный мешок,
Всё равно – бутерброды с фиалками
Это ново и хорошо! (110)
Нарочито сниженный оксюморон окружен здесь противоречивыми контекстами: «каприз не слишком большой» вместе с тем воплощает «всё, что ново и хорошо» и даже предполагает страдания, зарезервированные в русской традиции для поэта-пророка («Побивайте камнями и палками, / Заключайте в тюремный мешок»).
Речь идет именно о неразрывности свободы и хаоса, генерируемого трансгрессиями трикстера. Кто-то из респондентов акцентирует свободу Чудакова:
Он был суперсвободный даже в советское время. У него не то что «законы для себя» – он сам по себе антизаконен. Раскованность и свобода на грани фола. Но диссидентом он не был, на баррикады не шел. Он не был актером, не актерствовал, но творил свою жизнь, ему интересно жить было (Татьяна Маслова, 330).
Кто-то подчеркивает порочность, аморальность:
Уже в начале знакомства было понятно: упоение распутством, культ распутства. Он был носителем «свободы в грехе» – общий признак времени, когда всем хотелось воли. А на что она нужна, кроме телесных упражнений, за которые расплачиваешься, – это не различало тогдашнее сознание в том кругу. Культ свободы, впитанный в себя, и привел Чудакова к упоению своей клоунадой. Игрок, который играет потому, что самое интересное – игра (Николай Котрелев, 331).
А для кого-то генерируемое Чудаковым разрушение и саморазрушение постепенно заслоняют все обаяние его свободы и весь блеск его таланта и эрудиции:
Он был даже чисто внешне чрезвычайно двойственное существо. С одной стороны – красивый русский мальчик: ясные голубые глаза, васильковые, чуть-чуть скошенные, половецкие; рубашечку русскую он тогда носил… В то же время, когда он начинал улыбаться, то появлялись морщины, резко старившие его. И голос: бас-баритон с оттяжкой в сиплотцу, с вдруг появляющимся разъедающим моментом – диким контрастом к внешности. На самом деле в нем сильно ощущалась раздавленность человеческая, но она не сразу была видна. И отсутствие иммунитета по отношению к распаду. Как в физике продукты распада могут проницать окружающие предметы, так и психическая сила его распада действовала на окружающих. Чудаков как бы испытывал их на прочность (П. Палиевский, 278–279).
Но важно подчеркнуть, что большинство трансгрессий Чудакова, как и у классического трикстера, носит
комический
характер. Его захлебывающийся, самозабвенный смех – еще один лейтмотив книги В. Орлова. Тут и шутки с цензурой (упоминания неупоминаемых Красовицкого и Синявского в официальной печати), и убийственные микрорецензии, вроде той, что он выдает фильму «Коммунист» на закрытом просмотре:
Впереди сидит худсовет, сам Райзман. А Чудаков сидит сзади. И вдруг, когда сцена гибели главного героя – коммуниста, которого Урбанский играет, заканчивается, раздается крик Чудакова: «Браво! Браво! Повторить!» Вот такие хулиганские штучки (Владимир Вишняков, 262).
И снятая вывеска роддома имени Грауэрмана, преподнесенная на день рождения диссиденту Алику Гинзбургу, и виртуозное ускользание от охраны в Ленинской библиотеке (в результате по ошибке задержан его однофамилец – чеховед и специалист по формализму Александр Чудаков), и пожар, устроенный в подъезде высокопоставленной (не)знакомой, не пустившей его на новогоднюю вечеринку. Шутки Чудакова обязательно трансгрессивны и потому часто циничны – скажем, вот такая:
В 1962 году в «Новом мире» была неплохая повесть: «Дневник Нины Костериной». Повесть патриотическая, очень чистая, мне понравилась. Буквально она только вышла, и мы с Чудаковым сидели в кафе Дома литераторов, пили кофе. И проходил мимо Евгений Александрович Евтушенко, у которого были такие стихи, были и есть: «Ты спрашивала шепотом: / – А что потом? А что потом? / Постель была расстелена, / и ты была растеряна…» Тут же Чудаков выкрикнул: «Постель была расстелена, / а в ней была Костерина!» Ой, как Евтушенко, бедный, – как он разозлился! <…> (303)
Татьяна Маслова, которой принадлежит этот выразительный мемуар, деликатно умалчивает, что «Дневник Нины Костериной» – это реальный дневник девушки, отец которой был арестован в 1937‑м, а сама она погибла на фронте в 1941‑м.
Трансгрессивность его, если и спонтанна, то совершенно осознанна. Мишель Деза вспоминает: «Все наши разговоры были о пределах, о «все позволено». Взять хоть такие рассуждения: «Что вкуснее – человеческое мясо или свинина, зависит от того, что люди в принципе ели». Попытка углубить, зайти во «все позволено» – в этом были наши отношения. Я рассказывал – он заводился, рассказывал свое – мы не о литературе разговаривали. Он меня ни разу не напугал трансгрессорской деятельностью. Только раз напугал, про маму… Но он сам почувствовал, остановился, я не успел среагировать. Когда он сказал, что отлупил маму… помню про ботинок… то ли он у нее отнял ботинок, то ли он ее отлупил ботинком… (274, 275)
Конечно, эти разговоры идут от Достоевского, Ницше и общей культуры модернистских испытаний этических границ, но, накладываясь на трикстерские черты, трансгрессии выходят на первый план, заслоняя собой все остальное, становясь главным
произведением
Чудакова – не столько интеллектуальным, сколько перформативным воплощением его таланта и его опасной и саморазрушительной свободы.
Главные его трансгрессии связаны со сферой секса – от уличного соблазнения до сводничества. Но
гиперсексуальность
Чудакова, легендарная и фантастическая, неотделима от его власти над словом, хочется сказать: гипердискурсивности – что, кстати, тоже вполне характерно для мифологического трикстера
537