Страница 268 из 374
[«А в „Символическом богословии“ я объяснил, почему к Богу в Писании прилагаются наименования явлений чувственно воспринимаемой действительности, а именно: что означают священные изображения Божественного тела, членов и органов; что такое Божественные селения и небеса; что означают Божественные гнев, скорбь и ненависть, опьянение и похмелье, клятвы и проклятия, сон, бодрствование и еще многие священные образы символического описания Божества» (Дионисий Ареопагит. О мистическом богословии. С. 359).]
). Пьянство позволяет Веничке достигать «умственного неосязания и неведения» и тем самым погружаться во тьму, понимаемую как явление Бога
520
[Есть в поэме и представитель «катафатической» философии: «Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: „А! Хорошо пошла, курва!“ А умный-умный выпьет и говорит: „Транс-цен-ден-тально!“ И таким праздничным голосом!» (27)]
. Не случайно рецепты фантасмагорических коктейлей, следующие непосредственно за апофатическим рассуждением об икоте, производят эффект сродни описанному Псевдо-Дионисием состоянию Моисея в «окружающем Бога неразумении»
521
[Дионисий Ареопагит. О мистическом богословии. С. 343.]
:
Итак, «Сучий потрох» подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса, с расстояния полутора метров, плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет (59).
И тогда Моисей отрывается от всего зримого и зрящего, и сумрак неведения проникает воистину таинственный, после чего оставляет всякое познавательное восприятие и в совершенной темноте и незрячести оказывается, весь будучи за пределами всего, не себе, ни чему-либо другому не принадлежа, с совершенно не ведающей всякого знания бездеятельностью в наилучшем смысле соединяясь и ничего-не-знанием сверхразумным уразумевая, —
учит Псевдо-Дионисий
522
[Там же. С. 347–348.]
. С этой точки зрения пьянство как цепь разрывов в сознании и существовании, опьянение как регулярно-аритмичное погружение во мрак и хаос формирует и повествование в поэме, и «рваное» бытие героя как последовательное приближение к Богу.
Ближе к финалу поэмы погружение во тьму приобретает все более зловещее звучание:
Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой, – таково мое мнение. Да если она тебе и не нравится – она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю, мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь правильно? Ну, так и нечего требовать света за окном, если за окном тьма… (99–100)
Мессианское обещание не сбывается в поэме: «Все ваши путеводные звезды катятся к закату… а если и не катятся, то едва мерцают, а если даже и сияют, то не сто́ят и двух плевков» (123). Тьма в финале поэмы материализуется не в явлении Бога, а в его оглушительном молчании и в глумливом смехе ангелов. Мрачные предчувствия героя полностью оправдываются и финалом поэмы, где его постигает страшная гибель от рук четверых неизвестных.
Вот почему позиция юродивого в поэме требует корректировки, и происходит эта корректировка с двух сторон: со стороны карнавального дурака/клоуна и со стороны киника. Разумеется, оба типа представлены, как и в случае с юродивым, самим Веничкой.
Веничка как дурак и карнавальный клоун
Первые фразы поэмы: «Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало – и ни разу не видел Кремля» (16) – предполагают, что повествователь существует в особом «мире наизнанку», в котором отсутствует центр Москвы. Кроме того, это начало явно указывает на лиминальность протагониста: ноги сами несут его прочь от центра к поездам, уносящим за пределы столицы. Откровенным дураком он выглядит в следующей сцене, когда пытается купить херес в привокзальном ресторане ранним утром, игнорируя «самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов» (18).
Не менее дурацкий поступок – к тому же с карнавальным вывертом – то, что Веничка в бытность бригадиром кабелеукладчиков составляет для каждого члена бригады графики потребления алкоголя, учитывая «только выпитое на производстве и до него, поскольку выпитое вечером – величина для всех более или менее постоянная…» (34). Это, конечно, чисто карнавальный жест – социалистические обязательства подменяются отчетом о всеобщем пьянстве: вот настоящее доказательство того, что работяги стараются «быть в быту такими же, как и на производстве». К тому же сами эти графики явно пародируют «пасторскую власть» (Фуко) Советского государства, озабоченного «спасением души» каждого пролетария для коммунистического будущего: «Душу каждого м…ка я теперь рассматривал со вниманием, пристально и в упор» (35).
Как карнавальная пародия официальной мифологии, своего рода комическая «реконструкция» Октября, выглядит и «Черкасовская революция»:
А я, сидя в своем президиуме, слушал эти прения и мыслил так: прения совершенно необходимы, но гораздо необходимее декреты. Почему мы забываем то, чем должна увенчиваться всякая революция, то есть «декреты»? Например, такой декрет: обязать тетю Шуру в Поломах открывать магазин в шесть утра. <…> Или, например, декрет о земле: передать народу всю землю уезда, со всеми угодьями и со всякой движимостью, со всеми спиртными напитками и без всякого выкупа? Или так: передвинуть стрелку часов на два часа вперед, или на полтора часа назад, все равно, только бы куда передвинуть (93).
Исследователи не раз указывали на обилие перифразов и скрытых отсылок к Рабле в поэме Ерофеева
523
[См.: Шнитман-МакМиллин С. Венедикт Ерофеев «Москва – Петушки», или The rest is silence. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 74–75. Лекманов О.*, Свердлов М., Симановский И. Венедикт Ерофеев: Посторонний. М.: Редакция Елены Шубиной, 2018. С. 95–96.]