Страница 266 из 374
Надо сказать, что, несмотря на различия между трикстерскими стратегиями Синявского и Пригова, в вопросе о роли интеллектуала, а вернее российского интеллигента в постсоветской культуре и политике, оба трикстера – Синявский и Пригов – оказались на одной стороне постсоветских полемик. Текст «Постовой», из которого взята приведенная выше цитата Пригова, был опубликован почти через десять лет после последней книги Синявского «Российская интеллигенция»
508
[См.: Sinyavsky A. Russian Intelligentsia. New York: Columbia UP, 1997.]
, вышедшей на английском (и оставшейся неопубликованной на русском), – книги, целиком посвященной кризису российской интеллигенции, отказавшейся от нонконформизма в отношениях с властью и ее дискурсами.
То, что именно трикстеры Синявский и Пригов взяли на себя, казалось бы, неподобающие им роли «постовых», напоминающих интеллигенции о непреложной роли критика власти, свидетельствует о том, что именно позиция андеграундного трикстера, заряженная трансгрессией и антиавторитарностью, долгое время служила неким «предохранителем», парадоксальным образом обеспечивающим верность интеллигенции своей миссии.
Веничка Венедикта Ерофеева
Татьяна Горичева, вернувшись после эмиграции в перестроечный СССР, выпустила в 1991 году небольшой сборник статей под общим названием «Православие и постмодернизм». Не зная еще о лекциях Фуко, она тоже подчеркивала преемственность между христианским юродством и античным кинизмом. В юродстве она видела наиболее зримое, хотя и глубоко парадоксальное выражение святости, и именно с этим типом культурного поведения связывала наиболее деятельную альтернативу цинизму. С юродством Горичева также связывала свои надежды на «постмодернистского дурака», воплощающего творческую силу отрицания:
Юродивый не просто отрицает объективированный, мертвый, изолгавшийся мир. И он не просто предлагает альтернативу этому миру: он дурак неуловимый, неисчислимый и исчезающий. Он поистине указывает на Другого, совершенно невидимого, совсем апофатичного Бога. <…> Гротеск юродивого означает: доводить знание о Боге не только до полного отрицания, но и до того, что это отрицание материализуется. Юродивый – самая современная, постмодернистская форма святости
509
[Горичева Т. Православие и постмодернизм. Л.: Изд-во ЛГУ, 1992. С. 57.]
.
Трудно себе представить, что Горичева, глубоко укорененная в культуре андеграунда, не знала о прозаической поэме Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки», написанной в 1970 году, впервые опубликованной в Израиле в 1973‑м, циркулировавшей в самиздате, а в 1989 году, во время перестройки, напечатанной уже и в СССР (в журнале «Трезвость и культура» и альманахе «Весть»). Герой этой поэмы, носящий то же имя, что и автор, кажется, лучше всего соответствует описанию постмодернистского юродивого. Многие критики, и автор этих строк среди них, с готовностью опознали юродивого в вечно пьяном герое Ерофеева, совершающем эпическое паломничество из Москвы до станции Петушки, описанной как Эдемский сад, которое заканчивается его трагической гибелью в окрестностях Московского Кремля.
Веничка как постмодерный юродивый
Вся поэма густо прошита евангельскими и ветхозаветными мотивами, воспроизводимыми не просто эксцентрично, а с явным комическим и даже карнавальным сдвигом. Так, например, не Веничка-Иисус воскрешает Лазаря, а, напротив, самого Веничку воскрешает блудница (Мария Магдалина) – «плохая баба»: «двенадцать недель тому назад: я был во гробе, я уж четыре года лежал во гробе, так что уже и смердеть перестал. А ей говорят: „Вот – он во гробе. И воскреси, если сможешь“…» (74
510
[Все цитаты из поэмы Ерофеева приводятся по следующему изданию: Ерофеев В. Москва – Петушки. М.: Прометей, 1990.]
) А упоминание о звезде Вифлеема возникает только непосредственно перед финальным убийством, которое может быть ассоциировано с распятием. Как писали Ирина Паперно и Борис Гаспаров:
Каждое событие существует одновременно в двух планах. Похмелье интерпретируется как казнь, смерть, распятие. Опохмеление – воскресение. После воскресения начинается жизнь – постепенное опьянение, приводящее в конце концов к новой казни. <…> Однако такая трактовка бытовых событий, в свою очередь, оказывает обратное воздействие на евангельские мотивы в повести. Последние нередко обретают оттенок пародии, шутки, каламбура: высокое и трагическое неразрывно сплетается с комическим и непристойным
511
[Паперно И. А., Гаспаров Б. М. Встань и иди // Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве: Интервью, статьи, письма, документы / Под ред. О. Лекманова*, И. Симановского. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 224.]
.
Парадоксальную логику юродства, выражающего высокое через низкое, нетрудно усмотреть в том, как Ерофеев демонстративно и вызывающе
замещает водкой трансценденцию
. Острее всех эту мысль выразил Виктор Пелевин в эссе «Икстлан – Петушки», посвященном сопоставлению поэмы Ерофеева и «Путешествия в Икстлан» Карлоса Кастанеды:
Для мексиканских магов и их учеников это галлюциногенный кактус пейот, грибы псилоцибы и сложные микстуры, приготовляемые из дурмана. Для Венички Ерофеева и многих тысяч адептов его учения это водка «кубанская», розовое крепкое и сложные коктейли, приготовляемые из лака для ногтей и средства от потливости ног. Кстати, в полном соответствии с практикой колдунов, каждая из этих смесей служит для изучения особого аспекта реальности. Мексиканские маги имеют дело с разнообразными духами, а Веничке Ерофееву являются какой-то подозрительный господь, весь в синих молниях, смешливые ангелы и застенчивый железнодорожный сатана. Видимо, дело здесь в том, что речь идет не столько о разных духовных сущностях, сколько о различных традициях восприятия сверхъестественного в разных культурах
512
[Пелевин В. Relic: Раннее и неизданное. М.: Эксмо, 2005. С. 288–289. Первоначально опубликовано в: Независимая газета. 1993. 20 января. С. 5. См. также: Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве. С. 292–296.]
.
Именно из подстановки «водка – трансценденция» возникают множественные религиозные коннотации, окружающие процесс пития в поэме:
И, весь в синих молниях, Господь мне ответил:
– А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.