Страница 241 из 374
Иосиф Джугашвили, не захотевший стать Сталиным, едет себе на арбе, мурлычет песенку о черной ласточке. Солнце пригревает лицо, поскрипывает арба, он с тихой улыбкой дослушивает наивный, но, в сущности, правдивый рассказ односельчанина (1: 278–279).
Однако это сладкое видение прерывается воспоминанием о матери и об унижении, испытанном в детстве, когда он услышал разговор двух незнакомых мужчин о ней:
Тут, как всегда, видение обрывалось. Он никогда не мог провести его дальше, всегда спотыкался на этом месте, потому что кровь давней обиды ударяла в голову. Нет ей прощения даже за то, что она каждый раз портила этот сон наяву, этот милый вариант судьбы, который сладко было себе позволить во хмелю, слушая любимую песню (1: 279–280).
Пережив заново унижение безвластием, он немедленно компенсирует его жестоким микроспектаклем власти:
Заметив, что трубка потухла, он уже нарочно тянул, словно продолжая оставаться в глубокой задумчивости. Спички лежали рядом, но он ждал – кто-нибудь догадается или нет подать ему огня.
Вот так, будешь умирать – стакан воды не подадут, подумал он, жалея себя, но тут Калинин зажег спичку и поднес ее к трубке. Оставаясь в глубокой задумчивости, он ждал, пока пламя спички доберется до пальцев Калинина, и только тогда потянулся к огню и, прикуривая, наблюдал, как легкое пламя касается дрожащих пальцев Калинина. Ничего, подумал он, не одному мне мучиться (1: 281).
При сходстве диалектики власти/безвластия, разыгрываемой Сандро и Сталиным, проступает и их глубочайшее этическое различие: Сталин реализует свою власть через унижение и насилие. Сначала он подвергает унижению жену Берии, а заодно и его самого, а затем Ворошилова, тем самым разжигая огонь их ненависти к своему «любимчику» Лакобе и приближая страшную смерть ему и его жене Сарье
440
[По легенде, Лакоба был отравлен Берией в 1936 году. Посмертно объявлен врагом народа. Его жена Сарья арестована вместе с сыном в 1937‑м. От нее требовали показаний о том, что муж участвовал в заговоре против Сталина. Она умерла в тюремной больнице после двух лет пыток, во время которых ей выкололи глаза. Их сын был расстрелян в 1941 году.]
. Разрешение Берии арестовать ни в чем не повинного брата непокорного старого большевика в назидание последнему – в этом же ряду. Сандро замечает все происходящее:
Дяде Сандро стало неприятно, он почувствовал, что здесь таится опасность для Лакобы. Ох, не надо бы вождю так растравлять его, подумал дядя Сандро (1: 268);
…дядя Сандро опять почувствовал неловкость. Ох, не надо бы, подумал он, растравлять Ворошилова против нашего Лакобы (1: 276).
Именно эти наблюдения и подготавливают для Сандро финальное «узнавание» Сталина.
Что же касается власти самого Сандро, то она иллюзорна, как власть шута – это скорее фантомы власти, чем сама власть; она не оплачивается унижением других и насилием. В этом состоит громадное различие между спектаклями власти трикстера-тирана и трикстера-шута. Фантомность власти Сандро подчеркивается двойническими отношениями, связывающими его с Лакобой. Если в начале новеллы Сандро «подменяет» Лакобу в сцене на балконе, то во время пира Лакоба подменяет великого тамаду – Сандро:
Тебе бы, Сандро, за таким столом тамадой… – Тамада наш Нестор! <…> Во главе стола сидел Нестор Лакоба. Большой темный рог со светлой подпалиной лежал рядом с ним, как жезл застольной власти (1: 265).
Связь между ними этим не ограничивается – поднимая тост за «моего лучшего друга» Нестора, Сталин указывает на Сандро как живое доказательство «руководства по-ленински», осуществляемого Лакобой:
…Нестор нашел этого абрека в далеком горном селе и сделал его талант всеобщим достоянием, – продолжал Сталин. – Раньше он танцевал для узкого круга, а теперь танцует на радость всей республики и на нашу с вами радость, товарищи (1: 265).
В момент конфронтации глухой Лакоба просит Сандро служить его ушами: «– Потом скажешь, что они говорили, – шепнул дяде Сандро Лакоба, когда раздался последний взрыв рукоплесканий…» (1: 268)
Устроенное Сталиным состязание между женами Берии и Лакобы в танце и «состязание» стрелков – Ворошилова и Лакобы – имитируют танцевальное состязание Сандро и Паты Патараи, а Лакоба «ставит» свой выстрел как спектакль:
– В этом углу, по-моему, лучше, – сказал Лакоба, оглядывая люстру и кивая в противоположный тому, где стоял повар, угол. Так фотограф перед началом съемки старается найти лучший эффект освещения (1: 272).
Успех Лакобы на пиру как бы дублирует успех Сандро (и наоборот), но нет сомнений, что успех этот уже заряжен падением, о чем хорошо знает Сталин и догадывается Сандро: «я знаю, что Берия его сожрет, но я не могу ему ничем помочь, потому что он мне нравится» (1: 280). Более того, успех Лакобы на пиру фактически является его самоуничтожением, что воспринимается отчасти как возмездие за его соучастие в сталинских спектаклях власти. Сандро как «человек Лакобы» обречен вместе с ним.