Страница 239 из 374
Сандро и Сталин
«Историческая» встреча Сандро со Сталиным образует сюжет кульминационной новеллы цикла – «Пиры Валтасара». Здесь Сандро выступает в роли придворного шута, приглашенного в составе ансамбля абхазской песни и пляски развлекать вождей, собравшихся в правительственном санатории в Абхазии летом 1934 года. В одном из танцев по очереди с солистом ансамбля Патой Патараей Сандро должен на коленях подлетать к наблюдающим за ними вождям: «разгон за сценой, падение на колени и скольжение, скольжение через всю сцену, раскинув руки в парящем жесте». В секрете от руководителя ансамбля Сандро придумал и осуществил дерзкий трюк: он делает все то же, но с лицом, закрытым башлыком. Символический смысл этого танца совершенно очевиден – коленопреклоненное выражение обожания к вождям («Железные колени сейчас властями ценятся, как никогда…» – 1: 245). Сандро доводит его до гипертрофированной степени, добавляя еще и символизм слепой веры:
И в этой тишине, с лицом, прикрытым башлыком, с распахнутыми руками, дядя Сандро стремительно прошуршал на коленях танцевальное пространство и замер у ног товарища Сталина.
Сталин от неожиданности нахмурился. Он даже слегка взмахнул сжатой в кулак трубкой, но сама поза дяди Сандро, выражающая дерзостную преданность, и эта трогательная беззащитность раскинутых рук и слепота гордо закинутой головы и в то же время тайное упрямство во всей фигуре, как бы внушающее вождю, мол, не встану, пока не благословишь, заставили его улыбнуться (1: 258).
Примечательно, что это – свадебный танец. Поклонение жениха перед невестой незаметно подменяется здесь выражением преданности власти. Перед нами яркий пример гиперконформизма. Но, по принципу субверсивной аффирмации, успех дяди Сандро на пиру у Сталина приводит к деконструкции власти, поклонение которой герой так «дерзновенно» (выражение «дерзновенная преданность» повторяется дважды) имитирует.
Хоми Баба писал о постколониальной мимикрии:
мимикрия возникает в качестве представления различия, которое в свою очередь является отрицанием. Мимикрия в данном случае становится признаком двойного членения речи, комплексной стратегией преобразования, управления и дисциплинирования, которая «апроприирует» Другого, демонстрируя свою силу
435
[Баба Х. Мимикрия и человек: Двойственность колониального дискурса / Пер. Д. Тимофеева // Новое литературное обозрение. 2020. № 1 (161).]
.
Как в «Пирах Валтасара» мимикрия становится различием? Как она апроприирует «другого» в процессе наблюдения за властью?
Отвечая на этот вопрос, необходимо также иметь в виду имперский контекст этой новеллы. Перед нами пир, ставший ритуалом имперской власти. Сталин не просто приезжает на отдых в Абхазию, а руководитель СССР вместе с русской по преимуществу свитой приезжает в «национальную республику», совмещая отпуск со спектаклем «центральной», то есть имперской власти. Прием, оказываемый Сталину, является демонстрацией лояльности провинции центру. Неслучайно за столом, наряду с московскими гостями, «вождями», сидят «секретари райкомов Западной Грузии с бровями, так и застывшими в удивленной приподнятости». Развлекает гостей абхазский ансамбль песни и пляски под руководством Платона Панцулая (тоже реальное лицо), который исполняет «несколько абхазских песен и плясок, а также песни и пляски дружной семьи кавказских народов» (1: 253). Соперничество между Берией и Лакобой, разворачивающееся на пиру и провоцируемое Сталиным, накладывается на противостояние Грузии и Абхазии (см. выше), поскольку Берия в 1934 году исполняет обязанности первого секретаря ЦК Грузии, а Лакоба – председатель Совнаркома Абхазии, добивающийся независимости Абхазии от Грузии. В этом контексте имеет значение тост Лакобы «за старшего брата, за великий русский народ» (1: 284). И то, что «Сталин сказал: мол, у вас на Кавказе…» – чем вызвал переполох среди кавказцев: «Значит, он уже чувствует себя русским…» (1: 284) Существенно и то, что явление танцоров в зал, наполненный вождями, описывается так:
двадцать стройных танцоров превращались в цветущих делегатов его [Сталина] национальной политики, точно так же, как дети, бегущие к Мавзолею, где он стоял по праздникам, превращались в гонцов будущего, в его розовые поцелуи (1: 253).
И даже повар, на голове которого Лакоба разбивал выстрелом яйцо, не случайно вспоминает, что служил еще у принца Ольденбургского, с которого книга (хронологически) начинается.
Как трикстер и в особенности как шут Сандро исполняет обязанности двойника власти. В начале новеллы Сандро, ставший комендантом ЦИКа, наслаждается близостью к власти, что наиболее скульптурно выражено в следующей сцене:
Нет, нравилось дяде Сандро находиться при власти и он, естественно, хотел как можно дольше находиться при ней.
До чего же приятно было дяде Сандро в ясный день стоять на балконе Цика и просто глядеть вниз на проходящее население, среди которого было немало знакомых людей и красивых женщин.
Те, что раньше знали дядю Сандро и продолжали его любить, подымали головы и здоровались с ним, приветливым взглядом показывая, что радуются его возвышению. <…>
А те, что раньше его не знали, а теперь видели на балконе Цика, думали, что он ответственный работник, который вышел на балкон подышать. Дядя Сандро вежливым кивком отвечал на их приветствия не для того, чтобы содействовать невольному обману, а просто потому, что умел прощать людям маленькие человеческие слабости (1: 239–240).
Здесь Сандро выступает как пародийный двойник власти и конкретно – Нестора Лакобы, председателя ЦИКа Абхазии: «Иногда они спрашивали, опять же чаще всего знаками, мол, не приехал еще Лакоба? В таких случаях дядя Сандро утвердительно кивал или отрицательно мотал головой» (1: 239). «Общение» с народом с балкона правительственного здания – традиционный для советской власти ритуал. Воспроизводя его, Сандро вместе с тем комически перекодирует его в акт карнавального «возвышения» с оттенком самозванства («ответственный работник, который вышел на балкон подышать»). Но спектакль власти Сандро подчиняет чисто гедонистическим целям, оставаясь в полной мере трикстером:
Цокая каблуками, проходили мухусские модницы, и дядя Сандро, встречаясь с ними глазами, подкручивал ус, намекая на веселые помыслы. Многие свои хитроумные романы он начинал с этого балкона, хотя со сцены театра или клубной эстрады, где, бывало, выступал ансамбль, тоже нередко завязывались знакомства (1: 239).