Страница 228 из 374
феодализм. В этом Искандер убеждает, используя традиционные для романтизма и модернизма гротескные мотивы маски и превращения человека в механизм. Мотивы дегуманизации, порождаемой модерностью. Это и лица приглашенных на пир секретарей райкомов Западной Грузии, чьи брови застыли «в удивленной приподнятости», это и руководитель ансамбля Панцулая, стоящий перед Сталиным «как мраморное изваяние благодарности» (1: 255), это и Сталин, «с выражением маскарадного любопытства» (1: 258) развязывающий башлык на голове Сандро, это и Лакоба, который стреляет по куриному яйцу, поставленному на голову повара, и его (Лакобы) «бледное лицо превращается в кусок камня… и только кисть, как часовой механизм с тупой стрелкой ствола, медленно опускалась вниз» (1: 274). Маскарадный пир Сталин использует для того, чтобы целенаправленно унизить достоинство и в конечном счете лишить человека лица, заменив его на придурковатую и предсказуемую маску.
За всем этим наблюдает Сандро, и результатом его наблюдений становится радикальная деконструкция власти, приводящая к разоблачению Сталина, в котором Сандро узнает грабителя и убийцу из своего детства. Это высшая точка
различия
, и к ней Сандро должен прийти. Причем он не может прийти к ней иначе, чем как через
мимикрию.
Александр Жолковский, проницательно проанализировав «Пиры Валтасара», убедительно доказывает, что «излюбленный мотив Искандера – своеобразный театр мимики и жеста. Персонажи не столько общаются напрямую, сколько разыгрывают друг перед другом сценические этюды»
438
[Жолковский А. К. Семиотика власти и власть семиотики: «Пиры Валтасара» Фазиля Искандера // Звезда. 2015. № 10.]
. Этим методом разыгрывается невидимый конфликт между Сандро и Сталиным:
Сандро не только танцует, но и обнаруживает редкие интерпретаторские способности; Сталин не только разыгрывает садистские спектакли и сочиняет альтернативный сюжет своей жизни, но и постоянно упражняет свое чутье. Сюжет строится как поединок двух героев по линии взаимного распознавания, и победителем выходит Сандро…
439
[Там же.]
Не только Сандро является миметическим двойником Сталина. Парадокс рассказа состоит в том, что и в Сталине Сандро распознает собственного двойника. Таким образом, в «Пирах Валтасара» разворачивается поединок двух трикстеров: Сандро и Сталин разыгрывают один и тот же спектакль – спектакль власти. Но делают это по-разному. Сандро, лучше других продемонстрировав покорность, собирает знаки власти:
Да, дядя Сандро прекрасно понимал, что этот блестящий номер не только выдвигает его на первое место в ансамбле, но и окончательно укрепляет его комендантские полномочия. Теперь-то управляющий, конечно, не посмеет лезть к нему с дурацкими расспросами насчет дров (1: 260);
…дядя Сандро только делал вид, что поет, слегка открывая и закрывая рот по ходу мелодии. Это была первая, маленькая, дань за его подвиг (1: 260);
– Везунчик! Везунчик! – кричал захмелевший Махаз, встретившись глазами с дядей Сандро. – Теперь вся Абхазия у тебя в кармане! (1: 286)
И на разъезде Сандро по праву садится в машину с руководителем ансамбля вместо солиста. Иначе говоря, Сандро «конвертирует» во власть и привилегии демонстрацию собственной покорности и безвластия. (Как замечает Жолковский, эту динамику дублирует повар, на голове которого Лакоба выстрелом разбивает яйца.)
Сталин разыгрывает ту же самую диалектику власти и безвластия. Только он
имитирует безвластие
для укрепления собственной власти. И вся траектория его психологических качаний, пристально отслеживаемая Сандро, строится на этом принципе. Чем больше он разыгрывает из себя доброго отца, «просто гостя», отпускника вне политики, деревенского патриарха, чем больше демонстрирует «умение ценить маленькие внеисторические радости жизни», чем ярче его спектакль слабости, одиночества, заброшенности, тем более жестоко он подчиняет себе окружающих и манипулирует ими. В принципе это та же игра, которую разыгрывал Иван Грозный, «превращаясь» на время в шута, – о чем писал Д. С. Лихачев (см. Введение). Наиболее очевидна эта «диалектика власти/безвластия» в кульминационной сцене «Пиров Валтасара», когда Сталин слушает любимую песню про черную ласточку и воображает свою жизнь без власти:
– Да, – подтверждает хозяин, – тот самый Джугашвили, который не захотел стать властителем России под именем Сталина.
– Интересно, почему не захотел? – удивляется гость из Кахетии.
– Хлопот, говорит, много, – объясняет хозяин, – и крови, говорит, много придется пролить. <…>
Иосиф Джугашвили, не захотевший стать Сталиным, едет себе на арбе, мурлычет песенку о черной ласточке. Солнце пригревает лицо, поскрипывает арба, он с тихой улыбкой дослушивает наивный, но, в сущности, правдивый рассказ односельчанина (1: 278–279).
Однако это сладкое видение прерывается воспоминанием о матери и об унижении, испытанном в детстве, когда он услышал разговор двух незнакомых мужчин о ней:
Тут, как всегда, видение обрывалось. Он никогда не мог провести его дальше, всегда спотыкался на этом месте, потому что кровь давней обиды ударяла в голову. Нет ей прощения даже за то, что она каждый раз портила этот сон наяву, этот милый вариант судьбы, который сладко было себе позволить во хмелю, слушая любимую песню (1: 279–280).
Пережив заново унижение безвластием, он немедленно компенсирует его жестоким микроспектаклем власти:
Заметив, что трубка потухла, он уже нарочно тянул, словно продолжая оставаться в глубокой задумчивости. Спички лежали рядом, но он ждал – кто-нибудь догадается или нет подать ему огня.
Вот так, будешь умирать – стакан воды не подадут, подумал он, жалея себя, но тут Калинин зажег спичку и поднес ее к трубке. Оставаясь в глубокой задумчивости, он ждал, пока пламя спички доберется до пальцев Калинина, и только тогда потянулся к огню и, прикуривая, наблюдал, как легкое пламя касается дрожащих пальцев Калинина. Ничего, подумал он, не одному мне мучиться (1: 281).
При сходстве диалектики власти/безвластия, разыгрываемой Сандро и Сталиным, проступает и их глубочайшее этическое различие: Сталин реализует свою власть через унижение и насилие. Сначала он подвергает унижению жену Берии, а заодно и его самого, а затем Ворошилова, тем самым разжигая огонь их ненависти к своему «любимчику» Лакобе и приближая страшную смерть ему и его жене Сарье
440