Страница 227 из 374
Отвечая на этот вопрос, необходимо также иметь в виду имперский контекст этой новеллы. Перед нами пир, ставший ритуалом имперской власти. Сталин не просто приезжает на отдых в Абхазию, а руководитель СССР вместе с русской по преимуществу свитой приезжает в «национальную республику», совмещая отпуск со спектаклем «центральной», то есть имперской власти. Прием, оказываемый Сталину, является демонстрацией лояльности провинции центру. Неслучайно за столом, наряду с московскими гостями, «вождями», сидят «секретари райкомов Западной Грузии с бровями, так и застывшими в удивленной приподнятости». Развлекает гостей абхазский ансамбль песни и пляски под руководством Платона Панцулая (тоже реальное лицо), который исполняет «несколько абхазских песен и плясок, а также песни и пляски дружной семьи кавказских народов» (1: 253). Соперничество между Берией и Лакобой, разворачивающееся на пиру и провоцируемое Сталиным, накладывается на противостояние Грузии и Абхазии (см. выше), поскольку Берия в 1934 году исполняет обязанности первого секретаря ЦК Грузии, а Лакоба – председатель Совнаркома Абхазии, добивающийся независимости Абхазии от Грузии. В этом контексте имеет значение тост Лакобы «за старшего брата, за великий русский народ» (1: 284). И то, что «Сталин сказал: мол, у вас на Кавказе…» – чем вызвал переполох среди кавказцев: «Значит, он уже чувствует себя русским…» (1: 284) Существенно и то, что явление танцоров в зал, наполненный вождями, описывается так:
двадцать стройных танцоров превращались в цветущих делегатов его [Сталина] национальной политики, точно так же, как дети, бегущие к Мавзолею, где он стоял по праздникам, превращались в гонцов будущего, в его розовые поцелуи (1: 253).
И даже повар, на голове которого Лакоба разбивал выстрелом яйцо, не случайно вспоминает, что служил еще у принца Ольденбургского, с которого книга (хронологически) начинается.
Как трикстер и в особенности как шут Сандро исполняет обязанности двойника власти. В начале новеллы Сандро, ставший комендантом ЦИКа, наслаждается близостью к власти, что наиболее скульптурно выражено в следующей сцене:
Нет, нравилось дяде Сандро находиться при власти и он, естественно, хотел как можно дольше находиться при ней.
До чего же приятно было дяде Сандро в ясный день стоять на балконе Цика и просто глядеть вниз на проходящее население, среди которого было немало знакомых людей и красивых женщин.
Те, что раньше знали дядю Сандро и продолжали его любить, подымали головы и здоровались с ним, приветливым взглядом показывая, что радуются его возвышению. <…>
А те, что раньше его не знали, а теперь видели на балконе Цика, думали, что он ответственный работник, который вышел на балкон подышать. Дядя Сандро вежливым кивком отвечал на их приветствия не для того, чтобы содействовать невольному обману, а просто потому, что умел прощать людям маленькие человеческие слабости (1: 239–240).
Здесь Сандро выступает как пародийный двойник власти и конкретно – Нестора Лакобы, председателя ЦИКа Абхазии: «Иногда они спрашивали, опять же чаще всего знаками, мол, не приехал еще Лакоба? В таких случаях дядя Сандро утвердительно кивал или отрицательно мотал головой» (1: 239). «Общение» с народом с балкона правительственного здания – традиционный для советской власти ритуал. Воспроизводя его, Сандро вместе с тем комически перекодирует его в акт карнавального «возвышения» с оттенком самозванства («ответственный работник, который вышел на балкон подышать»). Но спектакль власти Сандро подчиняет чисто гедонистическим целям, оставаясь в полной мере трикстером:
Цокая каблуками, проходили мухусские модницы, и дядя Сандро, встречаясь с ними глазами, подкручивал ус, намекая на веселые помыслы. Многие свои хитроумные романы он начинал с этого балкона, хотя со сцены театра или клубной эстрады, где, бывало, выступал ансамбль, тоже нередко завязывались знакомства (1: 239).
Все эти эпизоды подготавливают сцену пира, на котором Сандро предстоит и насладиться властью, и ужаснуться ей, то есть пережить свое
отличие
от нее.
Петр Вайль и Александр Генис утверждали, что в поэтике Искандера часто сталкиваются «карнавал настоящий и карнавал искусственный, советский»
436
[Вайль П., Генис А.* Современная русская проза. Tenafly: Hermitage, 1982. С. 23. * Внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.]
. Наталья Иванова отмечала, что «застолье в „Пирах Валтасара“ – черная пародия на истинное застолье. <…> Вместо свободы, непринужденности за столом правит принуждение и насилие»
437
[Иванова Н. Смех против страха, или Фазиль Искандер. М.: Сов. писатель, 1990. С. 254.]
.
Пир, описанный Искандером, являясь «стилизованным перформансом феодального порядка» (Г. Нодия), не создает тем не менее «оазис иллюзорной аутентичности» посреди насильственной модернизации. Тем более он не становится демократичной публичной сферой. Перед нами нечто иное, новое. С одной стороны, этот перформанс не противостоит модерности, потому что в нем активно участвуют творцы советской модерности. Тем, как механика сталинской власти переплетается с ритуалами пира, Искандер демонстрирует
феодальный
, но отнюдь не стилизованный, характер советской империи. Тут все держится на личных отношениях, преданности и подозрениях, а не на общности идеологии или экономических потребностях, как в модерных империях. Так что
этот
пир не защищает от советской модерности, а является ее концентрированным выражением.
Вместе с тем перед нами именно
модерный