Страница 222 из 374
Глава 8
Трикстер и империя
Сандро из Чегема
«Великий тамада»
Учитывая, что трикстер воплощает «власть безвластных», можно было бы ожидать появления в советской культуре множества трикстеров, так или иначе взрывающих советский ориентализм, руссоцентризм и национальную дискриминацию. Возможно, многое до сих пор остается неизвестным, включая непереведенные тексты, но трикстеров такого рода
сегодня
известно не так уж много, что само по себе представляет проблему. В этом контексте безусловно выделяется монументальный образ трикстера, который Фазиль Искандер (1929–2016) создал в своем романе из рассказов «Сандро из Чегема». Роман был только частично опубликован в 1973‑м в советском «Новом мире» – цензура не пропустила важнейшие новеллы, изображающие Сталина. Полностью «Сандро» вышел в американском издательстве «Ардис» в 1979 году.
Искандер, родившийся и выросший в Абхазии, сын перса (депортированного из СССР) и абхазки, писал по-русски и большую часть своей взрослой жизни прожил в Москве, возвращаясь в Абхазию лишь наездами. Но его Сандро удивительным образом соответствует той модели национальной аллегории, которую Ф. Джеймисон в 1986 году определял как отличительную черту литературы «третьего мира», впоследствии называемой постколониальной. Джеймисон считает, что если в западной литературе частное и публичное измерения жизни находятся в неразрешимом конфликте, то в текстах «третьего мира» «история частной индивидуальной судьбы всегда является аллегорией конфликтной ситуации в публичной культуре и обществе»
417
[Jameson F. Allegory and Ideology. London; New York: Verso, 2019. P. 165.]
. Концепция аллегории, предлагаемая Джеймисоном, представляется точной по отношению к книге Искандера еще и потому, что ученый видит в аллегории троп, особенно чувствительный к «сдвигам тектонических платформ на уровнях глубоких противоречий Реального»
418
[Ibid. P. 34.]
. Поэтому «дух аллегории в глубоком смысле прерывист, обращен на разрывы и разнородные образования, ближе к множественности значений сновидения, чем к гомогенной репрезентации символа»
419
[Ibid. P. 170.]
. Скрытые противоречия невозможно репрезентировать иначе, чем через аллегорию, потому что «аллегория не примиряет несовместимые силы»
420
[Ibid. P. 34.]
, но устанавливает между ними диалектические отношения. Сандро же аллегоричен вдвойне, поскольку трикстер, по слову Бахтина, «находится в состоянии иносказания <…> речь идет об иносказательном бытии всего человека вплоть до его мировоззрения»
421
[Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. С. 311, 315.]
.
И действительно, если рассматривать судьбу Сандро аллегорически, то невозможно с ходу определить, какие именно противоречия эта аллегория воплощает. Ведь Сандро исключительно легко – почти бесконфликтно – проходит через всевозможные исторические коллизии: тут и Гражданская война (она же война за независимость), и террор, когда всех вокруг героя арестовывают, вплоть до хрущевских реформ и «застойной» коррупции вперемешку с бандитизмом. Более того, Сандро, как правило, извлекает из всех исторических ситуаций выгоды для себя, хотя и не очень значительные, в то время как те же самые исторические коллизии практически всем его родным и близким (начиная с собственного отца и кончая любимой дочерью) несут страдания, утраты и подчас гибель. К тому же Сандро – откровенный конформист и циник. Показательно, что, если б не гнев отца, он бы в 1937 году с удовольствием купил по дешевке дом репрессированных греков, который ему предлагали как коменданту ЦИКа Абхазии. Однако в самые опасные времена он умеет найти такую дистанцию от власти, когда куски со стола еще долетают, а плетка уже не достает.
Если Хулио Хуренито и Иван Бабичев ищут ценности модерности в культуре модернизма и авангарда, Беня Крик оформляет ценности городской «плебейской модерности» (И. Герасимов), а Остап Бендер приспосабливает капиталистический индивидуализм к советским условиям, то Сандро на первый взгляд кажется воплощением
домодерного
трикстера, опирающегося на фольклорные традиции и использующего традицию как альтернативу советской модерности. Характерно, что Сандро опирается на древний культурный ритуал – пир, застолье; именно на пиру происходят все важнейшие события книги. Повествователь называет его «величайшим тамадой всех времен и народов» (1: 199)
422
[Все цитаты из романа приводятся по следующему изданию: Искандер Ф. Сандро из Чегема: В 2 т. М.: Эксмо, 1999.]
, тем самым пародируя традиционный «титул» Сталина.
Однако, как доказывает Харша Рам, пир в закавказских культурах – не такой уж древний ритуал, как может показаться. Пир (
supra
) с властью тамады, иерархией тостов, хоровым пением «возникает как форма культурного балансирования между социоэкономическим давлением и политическими структурами царской и советской эпох»
423
[Ram H. The Literary Origins of the Georgian Feast: The Cosmopolitan Poetics of a National Ritual // Ab Imperio. 2014. № 4. P. 25.]
. Грузинский ученый Г. Нодия считает, что
сакрализация пиршественной структуры была ответом грузинского общества на модернизационный шок <…> Супра позволила обществу ответить насильственной модернизации стилизованным перформансом феодального порядка и создать таким образом оазис иллюзорной аутентичности
424
[Nodia G. Kartuli supra demokrat’iis p’irisp’ir: redakt’oris ts’inatkma [The Georgian Feast Face to Face with Democracy: The Editor’s Preface] // Kartuli supra da samokalako sazogadoeba. Tbilisi, 2000. P. 5. Цит. по статье Х. Рама, с. 25.]
.
(Запомним эту формулировку, она нам еще пригодится.) По мысли исследователя, пир сочетает в себе противоположные черты: с одной стороны, «отрицает рационализированную структуру времени, места и материальной траты, свойственную модерным обществам»
425
[Nodia G. Op. cit. P. 6.]
, с другой – выполняет функцию, сходную с функцией кофеен, салонов и таверн, которые, по Ю. Хабермасу, служили эмбрионами для современной европейской публичной сферы. Двойственное значение пира проявляется и в том, что в нем можно увидеть «зеркало и государства, и антигосударства», и «модель авторитарного государства», и «субалтерный дискурс, противоположный русской колонизации»
426
[Ram H. Op. cit. P. 27.]
.