Страница 206 из 374
Но это была такая абсолютная дрянь, такая, как бы сказать, непревзойденная личность во всей Европе, что вы удивитесь, если все это описать. Это была в полной мере дрянь. Это была потерявшая свою совесть и свое достоинство дрянь, которой не место в нашем Союзе и в нашем будущем (336).
Эта подруга Роттенберга
по контрасту
ассоциируется с его дореволюционной возлюбленной Марией, всегда выручавшей его и взявшей только половину их общего капитала при расставании с ним. Значит, новая советская женщина не лучше, а гораздо хуже дореволюционной? Как же можно всерьез относиться к рассуждениям о том, что в Советском Союзе полностью исчезнет воровство? Неужели Роттенберг так наивен, что верит этому?
Аналогичным образом разговор с Прохорским напоминает о том, как Роттенберг давал обещание завязать с воровством представителям власти после Февральской революции, которая, между прочим, в отличие от советской, освободила его из тюрьмы:
Нет, революция не произвела на меня впечатления. И я к своему делу не остыл. Да, конечно, я дал Временному правительству обещание не возвращаться к старому, но что ж из того. Мне надо было самому о себе заботиться. И я снова стал продавать камни за бриллианты и медь за золото (328).
Не наивен и Зощенко. В предуведомлении к тексту он сообщает о своей работе над автобиографией героя:
Я «причесал» эту рукопись. Но я сделал это как бы рукой самого автора. Я сохранил его язык, его стиль, его незнание литературы и собственный его характер. Это была почти что ювелирная работа. Такого рода работы мне приходилось и раньше делать. Это всегда требовало опытной руки и особого,
почти актерского умения чувствовать все свойства автора
(324, курсив мой. –
М. Л
.).
Иначе говоря, сам Зощенко становится немного Роттенбергом – даже ювелиром! – и плутовство абсорбируется стилем этого очерка.
Так, например, Роттенберг славит чекистов за гуманный подход к профессиональным преступникам:
Товарищ Фирин в своих приказах говорил, что к тридцатипятникам, к соцвредам и женщинам должен быть наилучший, гуманнейший подход. Нас не только ударить – нас за руку не смели потянуть. На нас замахнуться не имели права. И если б тов. Фирин увидел, что это не так – горе тому начальнику, который не выполнил его приказания. И мы от этих заботливых и любовных слов дошли до крайней степени настроения (339).
Однако предыдущая главка, в которой Роттенберг рассказывает о своей «перековке», носит название «Слово и дело» – и это название, конечно, дал Зощенко
414
[«На машинописном экземпляре автобиографии пометок Зощенко практически нет – размечена разбивка на главки и кое-где его рукой внесена небольшая стилистическая правка» (Там же. С. 258).]
. Любой читатель, поверхностно знакомый с русской историей, распознает в этом подзаголовке отсылку к «Слову и делу государеву» – обязанности доносить, поддерживаемой угрозой смертной казни, в России XVII–XVIII веков. В этом контексте становится понятно, что прочувствованные декларации Роттенберга о «перековке» происходят не от «гуманного» отношения, а делаются для ушей доносчиков и начальства, не более того.
В финале очерка Зощенко прямо поднимает вопрос об истинном значении «перековки» трикстера:
Либо Роттенберг, прошедший огонь, воду и медные трубы, действительно изменил свое сознание и действительно перековался, столкнувшись с правильной системой воспитания.
Либо он сделал новую «аферу».
Либо он, будучи неглупым человеком, рассудив все, решил, что преступному миру действительно приходит крах и сейчас вору надо переквалифицироваться. Причем если это так, то он сделал это не по моральным соображениям, а по соображениям необходимости (342).
Изложив эти три версии – логически не очень последовательные, поскольку первая и третья не противоречат друг другу, – Зощенко пафосно уверяет:
И я делаю вывод: Роттенберг благодаря правильному воспитанию изменил свою психику и перевоспитал свое сознание и при этом, конечно, учел изменения в нашей жизни. И в этом я так же уверен, как в самом себе. Иначе я – мечтатель, наивный человек и простофиля. Вот грехи, которых у меня не было за всю мою жизнь.
Вот за новую жизнь этого человека я бы поручился. Но я оговорюсь: я бы поручился только при наших, некапиталистических условиях.
Я еще раз желаю успеха Роттенбергу, и мне хочется ему сказать его же словами: вашему преступному миру приходит крах… (342)
Но, как показывает анализ, «История одной перековки» становится гораздо убедительнее, если принять версию, что вся «перековка» – это еще одна афера Роттенберга, понявшего, что только таким образом можно приблизить свое освобождение. Как пишет К. де Оливейра, повествователь
наивно верит Роттенбергу, интерпретируя переквалификацию вора как его идеологическую перековку <…> То, что повествователь считает историей идеологической перековки, для Роттенберга является немногим большим, чем прагматическое признание того, что нужно сделать для выживания в сталинском СССР
415
[De Oliveira C. Writing Rogues. P. 174. Впрочем, Э. А. Папазьян принимает всю эту «комедию» за чистую монету. См.: Papazian E. A. Manufacturing Truth: The Documentary Moment in Early Soviet Culture. DeKalb: Northern Illinois UP, 2009. P. 186–194.]
.
Формульная ритмичность фразы «Либо он сделал новую „аферу“» поддерживает такое прочтение.
Трикстер упорно не поддается полному «укрощению». Благодаря тому что автор (а не сказовый повествователь!)
перенимает
трикстерские черты, сам текст становится частью аферы, что проявляется, по крайней мере, в той амбивалентности, которой окружена биография Ройтенберга, – амбивалентности, казалось бы, совершенно невозможной и недопустимой в таком пропагандистском тексте, как «Беломоро-Балтийский канал». Примечательно, что Зощенко издал очерк как отдельную книгу, называя ее повестью, и получал множество писем от читателей, интересующихся дальнейшей судьбой героя
416
[См.: Зощенко М. История одной жизни. М.: Гослитиздат, 1936.]
. Однако продолжалось это недолго: книга Зощенко была изъята из библиотек вместе с книгой о канале. Прототип зощенковского героя Абрам Ройтенберг после «перековки» на Беломоро-Балтийском канале в 1942 году вновь оказался в ГУЛАГе – в лагере, расположенном на Урале, в Нижнем Тагиле. Из этого лагеря Ройтенберг ушел на фронт, где пропал без вести. Финал его истории так же амбивалентен, как и нарратив Зощенко.