Страница 202 из 374
В пении и пляске являет себя человек сочленом более высокой общины: он разучился ходить и говорить и готов в пляске взлететь в воздушные выси. Его телодвижениями говорит колдовство. Как животные получили теперь дар слова и земля истекает молоком и медом, так и в человеке звучит нечто сверхприродное: он чувствует себя богом, он сам шествует теперь восторженный и возвышенный; такими он видел во сне шествовавших богов. Человек уж больше не художник: он сам стал художественным произведением…
404
[Там же.]
Однако все это гипотетично в отличие от инструментализации трикстера. В контексте эпохи сама «голая смехота» «Веселых ребят» имела политический смысл. Об этом точно писал Наум Коржавин – картины изобилия и веселья создавались Александровым и его коллегами сразу после страшной коллективизации и Голодомора:
Конечно, подлинной роли этого фильма его создатели тогда до конца понимать не могли. Поскольку до конца, как и многие другие, не понимали, что только что произошло у них на глазах… <…> Трупы с улиц южных городов уже убрали, и они не мозолили глаза уцелевшим, позволяли себя позабыть… В магазинах стали продавать кой-какую еду и хлеб. Конечно, это было пустяками по сравнению с 1928 годом, а тем более с 1913‑м, но ведь не по сравнению с годом 1933‑м. Это впечатляло. Короче, миновала угроза голодной смерти, а точкой отсчета теперь была она…
405
[Коржавин Н. О том, как веселились ребята в 1934 году, или Как иногда облегчает жизнь высокий эстетический принцип: «Важно не „что?“ а „как?“» // Вопросы литературы. № 6. 1995. С. 35.]
Не случайно выпуск безыдейного фильма был стимулирован поддержкой Сталина, сказавшего, что после просмотра первых двух частей «Веселых ребят» он почувствовал себя настолько отдохнувшим, как будто провел месяц в отпуске. Этот эффект отдыха, то есть отключения от полной бед и лишений реальности, был, конечно, политическим. Как писал тот же Коржавин:
И в кинотеатрах Киева, города, где прошло мое детство и где все зрители еще недавно, спеша по любым делам – на работу и на свидания, – проходили мимо умирающих и умерших, зазвучал здоровый, беззаботный, непринужденный и счастливый смех
406
[Там же. С. 43.]
.
«Виноваты» ли в этой интерпретации авторы «Веселых ребят»? Судя по финалу фильма, они вполне сознательно строили дорогу от трикстерской игры к торжественной эклектике «высокого стиля». Показательно, что в последующих комедиях Александрова черты трикстера уже почти неразличимы – трикстерами могли бы стать и Мэрион Диксон из «Цирка», и особенно Стрелка из «Волги-Волги», и Таня Морозова из «Светлого пути». Но хотя во всех этих героинях Орловой присутствует трикстерский потенциал (прежде всего, за счет их лиминальности), он не получает развития – все эти героини
не трансгрессивны
, вернее, их трансгрессии ограничены пределами официально дозволенного поведения и дискурса.
Ваня Курский
Ваня Курский – персонаж Петра Алейникова в сверхпопулярном фильме «Большая жизнь» (1939), снятом уроженцем Мариуполя Леонидом Луковым по сценарию Павла Нилина. В 1946 году те же авторы снимут и вторую часть «Большой жизни», с теми же персонажами. Однако второй фильм станет объектом идеологической атаки и «удостоится» специального постановления ЦК (в этом же постановлении осуждению подвергнутся вторая часть «Ивана Грозного» Эйзенштейна, фильмы Козинцева и Пудовкина). Вторая часть «Большой жизни» будет запрещена к прокату и выйдет на экран только в 1958 году. В 1939 году также появился фильм «Трактористы» режиссера Ивана Пырьева, в котором Алейников сыграл сходного персонажа. Однако в «Трактористах» у него фактически только одна всем запомнившаяся сцена, в которой он с ленивой грацией поет хулиганскую песню назначенному в бригаду положительному герою. Играть, в общем, нечего, но Алейников разыгрывает комически издевательское «представление», которое становится, как сейчас сказали бы, мемом и накладывается на роль Вани Курского. Тем более что траектории этих характеров очень похожи: первоначально сопротивляясь советской власти, оба персонажа заканчивают полным энтузиазмом. Сногсшибательное обаяние и сияющая улыбка актера в контексте фильма оказываются чуть ли не главными завоеваниями социалистического строительства.
Шахтер Ваня Курский – яркий и характерный трикстер. Выпивоха и хулиган, он вместе с товарищем Харитоном (Борис Андреев) представляет соцреалистическую «стихийность», подлежащую обузданию. Их считают потенциальными врагами, но настоящими врагами оказываются «вредители» (бывшие кулаки) и ретивый начальник-доносчик, а хулиганы перековываются в стахановцев. Однако, вопреки формульности сюжета «Большой жизни», характер Вани Курского выламывается за границы схемы.
Первая же его реплика («Принцесса Турандот!»), обращенная к строптивой подруге Харитона, звучит неожиданно в устах малограмотного шахтера-забулдыги, роль которого он играет. В следующей сцене он язвительно рассказывает парторгу о том, как он «перековался»: «Как говорится, перековался. Посещаю драмкружок. Учусь на артиста». Понимая иронию, парторг реагирует: «Оно и видно!» Когда тот же парторг говорит про любовный интерес Харитона: «Кому ж интересно с пьяницей жить?» – Ваня с неподражаемым презрением возражает: «Так это ж можно перековаться!» Этот комический комментарий относится и ко всему сюжету «Большой жизни», где перековке подвергаются и Харитон, и сам Ваня. Таким образом, Ваня Курский
заранее
предлагает зрителю иронический взгляд на все, что будет происходить дальше.
Сам рисунок роли Вани Курского строится на оксюмороне: его хулиганские выходки и вульгарные фразочки (которые моментально становятся идиомами) сопровождаются неподражаемо грациозной, почти аристократической пластикой. Камера часто фиксируется на его подлинно прекрасном лице – крупные планы Алейникова возникают в каждой сцене с его участием.