Страница 191 из 374
Проступающие в Буратино черты клоуна и медиатора по-новому освещают толстовскую утопию. Буратино – это художник-трикстер, свободно играющий с обстоятельствами полярных систем и реальностей. Он не подсуден никакому моральному суду, поскольку не принадлежит ни одной из систем всецело, а лишь дурачится, превращая условия существования в условности игры. Такая самореализация художника не несет никакой угрозы власти, больше всего опасающейся правды и разоблачений. Потому-то и возникает в рукописи Толстого профиль Сталина – как воплощение упований на власть, способную предоставить художнику право на собственную реальность, на собственный театр при условии чистого и беспримесного вранья, иначе говоря – невмешательства художника в дела этой самой власти.
Эта утопия может быть понята как уникальная в своем роде попытка
примирить
модернизм с условиями «советской ночи». Ведь что такое взгляд на искусство как вранье, если не нарочито примитивизированная (по законам детской литературы) модернистская концепция автономии искусства? Разве не звучит здесь понимание искусства как свободной игры, не имеющей отношения к политическим, социальным, идеологическим аспектам реальности? С этой точки зрения совсем иной смысл приобретают многочисленные ассоциации с культурой Серебряного века, присутствующие в «Золотом ключике». М. Петровский первым выявил этот мощный ассоциативный пласт в сказке Толстого, оказывается, отсылающей и к Мейерхольду, и к «Балаганчику» Блока, и к Белому, Брюсову, «Сатирикону», Метерлинку, оккультным увлечениям начала века
361
[См.: Петровский М. Указ. соч. С. 175–188.]
.
Однако не совсем понятно, зачем было нужно Толстому писать
завуалированную
пародию на Серебряный век в 1935 году, когда модернистские эксперименты были официально заклеймены как формализм и буржуазное вырождение. Петровский, например, интерпретирует театр Карабаса-Барабаса как пародию на Мейерхольда с его теорией актера-сверхмарионетки и даже усматривает в молнии на занавесе театра Буратино намек на чайку на занавесе МХТ. Но Толстой, близкий кругу Мейерхольда в молодости, открыто полемизировал с ним в 1920‑е и начале 1930‑х годов.
Тайные, замаскированные
нападки на Мейерхольда, к 1935 году уже ставшего чуть не главной мишенью официальной кампании против «формализма», якобы скрытые в «Золотом ключике», выглядят странным анахронизмом.
Возможно, впрочем, другое предположение: завуалированные ассоциации с Мейерхольдом и символизмом нужны были Толстому для того, чтобы примирить модернизм с соцреализмом – иначе говоря, создать медиацию между культурной традицией Серебряного века и советской культурой, между официальным и неофициальным. Ирония по отношению к таким персонажам, как Пьеро и Мальвина, возникает в сказке Толстого как реакция на
слишком серьезную
реализацию модернистской программы. Именно серьезность приводит к сознательной изоляции художника (внутренней или внешней эмиграции), бегству от жестокого театра жизни, комически представленному в «Золотом ключике» кукольным садом Мальвины или пещерой, где прячутся от преследователей Мальвина и Пьеро. Злой пародией не только на Блока, как считал М. Петровский, но и на других великих русских поэтов, избравших путь эмиграции – как внешней, так и внутренней, звучат у Толстого стихи Пьеро:
Будем жить все лето
Мы на кочке этой,
Ах, – в уединении,
Всем на удивление… (233)
По логике сказки Толстого, Буратино с самого начала свободнее Мальвины и Пьеро: «безмозглый доверчивый дурачок с коротенькими мыслями» принимает самые неприятные обстоятельства как условия игры и уж если играет, то в полную силу, извлекая из любой ситуации максимум театральных эффектов. Он не переживает ситуацию всерьез, его девиз: Enjoy the show! – и именно поэтому он награжден в конце не реальным богатством или властью, а
своим театром.
Однако противопоставление Буратино Мальвине и Пьеро не абсолютно, а относительно: недаром Буратино «отдал бы даже золотой ключик, чтобы увидеть снова друзей» (243). Точно так же и ирония Толстого над модернистскими темами и мотивами граничит с
попыткой самооправдания
– перед самим собой, перед своим прошлым, перед кругом идей и людей, с которыми он был близок и от которых он так решительно отдалился, двинувшись по пути официального советского признания.