Страница 165 из 374
Глава 32
Если искать символы лжи как самодостаточного искусства, то вряд ли найдется более узнаваемый и широко распространенный символ, чем барон Мюнхгаузен. Его литературная генеалогия восходит к 1785–1786 годам, когда анонимно были опубликованы на английском книги «Baron Munchausen’s Narrative of His Marvelous Travels and Campaigns in Russia», а затем и расширенное издание, «Singular Travels, Campaigns, Voyages, and Sporting Adventures of Baron Mu
308
[Подробно история Мюнхгаузена и книг о нем изложена в следующих публикациях: Блюм А. В. Каратель лжи, или Книжные приключения барона Мюнхгаузена. М.: Книга, 1978; Лурье М., Парфененко К., Сенькина А. Детские издания «Приключения барона Мюнхгаузена» в России: от безымянного перевода середины XIX века до пересказа Корнея Чуковского // Münchhausen and Münchhauseniad / Под ред. Ф. П. Федорова. Даугавпилс: Daugavpils Univ. Akad. Apgāds Saule, 2009. С. 17–43; Сенькина А. Почему Мюнхгаузен не попал в хрестоматии для детей? («Приключения барона Мюнхгаузена» в педагогической критике конца XIX – начала XX века) // Детские чтения. Т. 2. Вып. 2. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2012. С. 106–114. Пользуясь случаем, приношу искреннюю благодарность Светлане Маслинской (Леонтьевой), которая ознакомила меня с замечательным, но, к сожалению, труднодоступным сборником Münchhausen and Münchhauseniad.]
.
Книги Распе и Бюргера, породившие десятки, если не сотни переводов, подражаний и имитаций, стали своего рода фандомом XIX века (включившим в себя и самостоятельные романы Карла Либрехта Иммермана и Адольфа Элиссена). Мюнхгаузен вызвал к жизни такое невероятное, если не уникальное для книжной культуры, количество подражаний и вариаций в силу особой культурной функции. Мюнхгаузен – трикстер эпохи Просвещения, и, как всякий трикстер, он амбивалентен. Истории барона предполагают довольно четкую семиотическую модель, поддающуюся воспроизводству и потому тиражируемую. Они всегда строятся на сочетании невероятности с уверениями в правдивости и рациональными аргументами, подкрепляемыми стилистикой повествования, отсылающего к авторитетным дискурсивным образцам. Например, рассказ о том, как ему удалось уложить тысячу белых медведей перочинным ножом, Мюнхгаузен предваряет указанием на смертоносную роль некой точки на вершине спинного хребта у медведя. Именно опираясь на это знание, барон совершает свой невероятный подвиг. С одной стороны, он, казалось бы, опровергает рациональность, рассказывая небылицы. С другой – все его небылицы имеют четкое рациональное или, чаще, квазирациональное объяснение (обычно исходящее из жанровых условностей травелога). Таким образом, его рассказы одновременно утверждают торжество разума над неблагоприятными обстоятельствами и пародируют веру во всесилие разума.
Вдобавок приключения Мюнхгаузена, как правило (хотя и не всегда), содержат третий элемент, который можно обозначить как
автореференциальность
. В истории, открывающей книгу, город, скрытый под пологом снега, может быть прочитан как метафора белого листа бумаги, внутри которой прячется целый мир. Разрезанная пополам лошадь, переливающая воду в растущее позади озеро, самоиронично репрезентирует повествование, не сдержанное привычными границами правдоподобия («полив»). Постоянные полеты барона на ядрах (и вместо ядер), как и быстрорастущий, достигающий Луны, но так же быстро сохнущий тростник, имитируют полеты воображения. Несколько эпизодов выскакивания зверя из собственной шкуры (лиса, волк) могут быть прочитаны как аллегории письма, основанного на выходах за пределы привычных данностей. А серийное проглатывание утками кусочка сала и насаживание уток на шомпол, использованный вместо пули, метафорически освещают как композицию книги, так и процесс ее чтения и т. п. Я уже не говорю о вытаскивании себя (вместе с конем) из болота за волосы, что соотносится и с полетами барона, и с животными, выскакивающими из собственной шкуры, но и предполагает множество других интерпретаций, которые могут быть спроецированы как на текст приключений, так и вовне. Например, у Ницше:
Желание «свободы воли» в том метафизическом, суперлативном смысле, который, к сожалению, все еще царит в головах недоучек, желание самому нести всю без изъятия ответственность за свои поступки, сняв ее с Бога, с мира, с предков, со случая, с общества, – есть не что иное, как желание быть той самой causa sui и с более чем мюнхгаузеновской смелостью вытащить самого себя за волосы в бытие из болота Ничто
309
[Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1997. Т. 2. С. 256.]
.
В чем смысл автореференциальности небылиц Мюнхгаузена? Вероятно, в том, чтобы подчеркнуть значение собственно творческого акта – трансценденции, основанной на фантазии, как методе, снимающем несовместимость рационально-объяснимого и невероятного. В творческом акте эта эпистемологическая граница разрушается, создавая ту самую лиминальную зону, которая всегда является атрибутом трикстерской свободы. В данном случае Мюнхгаузен вовлекает в эту зону и читателя. Такой подход, думается, объясняет, почему популярность Мюнхгаузена, далеко выходя за пределы Просвещения, вместе с тем сохраняет видимую связь с его атрибутикой (в том числе в новейших изданиях, где приключения барона служат поводом для арифметических и физических задачек).