Страница 163 из 374
Судьба Лазаря Лагина (1903–1979), автора «Хоттабыча», была менее драматичной, чем у создателей «Врунгеля»: ему удалось избежать ГУЛАГа, однако и в его жизни хватало приключений. Он участвовал в Гражданской войне, несмотря на малолетство; руководил белорусским комсомолом, работал в «Правде» и был заместителем главного редактора «Крокодила», служил фронтовым корреспондентом во время войны, о чем в 1947 году опубликовал воспоминания на идише, а в 1949‑м запятнал себя участием в антикосмополитической кампании. Повесть о джинне Хоттабыче и пионере Вольке Костылькове вышла в 1938 году в «Пионере» с иллюстрациями того же К. Ротова и впоследствии (как и «Врунгель») по меньшей мере трижды был дописана-переписана в связи с изменяющимися политическими интерпретациями международной обстановки. Наибольшая трансгрессия, обнаруженная исследователем в «Хоттабыче», состояла в том, что заклинание джинна из «1001 ночи» в первой редакции было на самом деле первой строкой иудейского литургического гимна
325
[Король М. Старик Хоттабыч нас заметил… // Booknik.ru. 2007. 2 августа. URL: https://www.webcitation.org/6G0JIk9FO?url=http://booknik.ru/publications/all/starik-hottabych-nas-zametil/.]
.
«Хоттабыч» не вполне мюнхгаузеновский нарратив, поскольку повествователь твердо стоит на почве правдоподобия. Однако все, что 3000-летний джинн говорит и делает, звучит очень по-мюнхгаузеновски. Этот эффект особенно заметен в знаменитой сцене экзамена, во время которой Волька, находящийся под магией джинна, вынужден громогласно утверждать, что земля стоит на шести слонах, те на гигантской черепахе, а горизонтом является «та грань, где хрустальный купол небес соприкасается с краем Земли»
326
[Лагин Л. Старик Хоттабыч. Элиста: Калмыцкое кн. изд-во, 1986. С. 18.]
. Собственно говоря, большинство магических «фокусов», совершаемых Хоттабычем, представляет собой
материализованную небылицу –
от волшебных дворцов и караванов слонов и верблюдов, нагруженных сокровищами, до фантастического футбольного матча с мячами, падающими с неба, воротами, раздвигающимися для гола, и прочими чудесами. Однако, в отличие от «Врунгеля», в «Хоттабыче» мир фантастического не замещает советскую реальность, а вступает с ней в конфликт, образуя тем не менее некий «остров».
М. О. Чудакова заметила, что вторжение Хоттабыча в советскую повседневность удивительно напоминает приключения Воланда и его свиты в «Мастере и Маргарите»
327
[См.: Чудакова М. О. Воланд и Старик Хоттабыч // Чудакова М. О. Новые работы: 2003–2006. М.: Время, 2007. С. 470–479.]
, хотя ни о каких прямых влияниях или заимствованиях не может быть и речи. Чудакова видит причины невольных параллелей между героями Лагина и Булгакова в «магии» сталинской власти, проникающей в быт и связанной как с насилием, так и с преувеличенной роскошью. Как обсуждалось выше (в главе о Булгакове), Воланд действительно пародийно разыгрывает спектакль власти, что относится и к Хоттабычу. Как, впрочем, и ко многим другим трикстерам – от Бени Крика до Остапа Бендера. То же можно сказать и о мессианских мотивах, обнаруживаемых и в «Хоттабыче», и в «Мастере».
Исследователями также замечено явное сходство Хоттабыча с Паниковским – по крайней мере в сцене, когда Волька заставляет своего друга сменить халат и чалму на европейскую одежду:
старичок в старомодной соломенной шляпе канотье, просторном парусиновом костюме и розовых, расшитых золотом и серебром сафьяновых туфлях с высоко загнутыми носками (47).
И. Глущенко отмечает параллели между Хоттабычем и Ипполитом Матвеевичем Воробьяниновым:
…и Хоттабыч, и Воробьянинов чувствуют себя чужими в советском мире. Сказочный джинн, волей автора заброшенный в Советский Союз, так же не ориентируется в этой реальности, как и Воробьянинов, всего какие-то десять лет назад перешагнувший в СССР из дореволюционного мира. И главное, чего не хватает этому миру, – это роскоши и неги
328
[Глущенко И. Советская повседневность через призму очуждения // Логос. 2014. № 2 [98]. С. 162.]
.
Полет Хоттабыча и Вольки на ковре-самолете в Индию перекликается с путешествием концессионеров на «Антилопе-Гну». Кстати, и вице-король Индии также упоминается в обоих текстах. То, как Хоттабыч терроризирует Хапугина, выглядит как пародия на бендеровскую охоту на Корейко. Роскошные дары Хоттабыча Вольке резонируют с сокровищами, за которыми гоняется Остап Бендер.
Поскольку «Хоттабыч» написан уже после «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка», в данном случае переклички не случайны, а явно намеренны. Лагин, как правило, выворачивает наизнанку ситуации, подобные тем, что встречаются у Ильфа и Петрова: он радикально понижает ценность трикстерского искусства, фантастические «фокусы» Хоттабыча по большой части нелепы и неуместны, практически всегда вызывают у Вольки раздражение и даже гнев.
Однако, думается, отношения между материализованными небылицами Хоттабыча и советской повседневностью носят более сложный характер, причем скорее вопреки авторским намерениям. Волька и его друзья отвергают вторжения Хоттабыча в их жизнь прежде всего потому, что его дары несовместимы с советским эгалитаризмом, а точнее, с советской бедностью. Отказываясь от дворцов и караванов, груженных золотом и бриллиантами, Волька и его друзья тем не менее охотно принимают от Хоттабыча такие «магические» подарки, как билеты в кино, цирк и на футбол. Предполагается (и автор никак не оговаривает это молчаливое предположение), что приобретение этих, казалось бы, столь доступных привилегий также является материализованной небылицей и требует по меньшей мере талантов джинна. Юные пионеры в повести Лагина счастливы возможности совершить путешествие в Италию на частном корабле – но, конечно, без Хоттабыча это было бы немыслимо, и роскошь этого подарка почему-то не замечается ни автором, ни персонажами. И наоборот: вызванное Хоттабычем появление свежих фруктов задолго до лета воспринимается всеми как чудо куда большее, чем то, что джинн вытворяет в цирке.