Страница 140 из 374
298
[Баринова К. Указ. соч. С. 482.]
.
Вместе с тем Обольянинов искренне привязан к Аметистову, и не случайно: Аметистов значительно привлекательнее, артистичнее и даже деловитее циников-начальников, таких как глава домового комитета взяточник Аллилуйя или коммерческий директор треста Гусь-Ремонтный. Как полагал Д. С. Лихачев, пара Аметистов – Обольянинов получит развитие в паре Остап Бендер – Киса Воробьянинов в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова.
В соответствии с подобной логикой квартирный вор Жорж Милославский становится контрастной «парой» к унылому и убогому представителю власти – домоуправу Бунше. Попадая в «Блаженстве» в будущее, а в «Иване Васильевиче» оказываясь в палатах Ивана Грозного, Милославский явно превосходит туповатого Буншу своей способностью быстро осваиваться в новых и непостижимо странных обстоятельствах. Его трикстерский артистизм и трансгрессивность оборачиваются гибкостью и подвижностью ума, хотя попытки Милославского выдать себя за поэта, присвоив строку из Пушкина, явно комичны. Иначе говоря, в отличие от Аметистова, его трикстерство не поднимается до высоты эстетического жеста, но достаточно для того, чтобы вызывать симпатию к этому персонажу в силу его превосходства над унылым цинизмом мелкого советского тирана.
Вместе с тем пара Милославский – Бунша выступает в качестве пародийной «тени» по отношению к паре Рейн – Радаманов в «Блаженстве» и Тимофеев – Иван Грозный в «Иване Васильевиче». Конечно, Бунша выглядит жалко в роли царя, но, как и Радаманов с Грозным, он использует власть, чтобы запрещать и мешать творчеству. Рейн и Тимофеев – оба ученые, и Милославский оказывается подобен им. Чем же? Вероятно, способностью к творчеству, контрастной по отношению к подавляющему свободу началу, олицетворяемому властью. В сущности, аналогичную систему характеров можно обнаружить и в «Багровом острове», хотя здесь она включает и метауровень: политический трикстер Кири-Куки так же зависит от благорасположения англичанина лорда Гленарвана и француза Паганеля, как автор пьесы Дымогацкий зависит от воли всемогущего цензора Саввы Лукича. Не случайно один и тот же актер должен играть обоих персонажей, что и обозначено в афише «Багрового острова»: «
Василий Артурыч Дымогацкий
, он же
Жюль Верн
, он же
Кири-Куки
– проходимец при дворе» (3: 149). Хотя Дымогацкий в своих сочинениях изо всех сил старается угодить «королю»-цензору, создаваемые им ситуации и персонажи настолько ходульны, что становятся пародией «официального дискурса» и его клише. Перед нами образцовый пример того, что И. Арнс и С. Зассе назвали «субверсивной аффирмацией», понимая под этой категорией такую «артистическую/политическую тактику», которая сочетает видимое утверждение и даже прославление гегемонных дискурсов с подрывом: «в субверсивной аффирмации всегда есть некоторый избыток, который превращает утверждение в отрицание»
299
[Arns I., Sasse S. Subversive Affirmation: On Mimesis as a Strategy of Resistance // RWIN: East Art Map, London / Ljubljana, 2005. P. 445.]
. Примеры субверсивной аффирмации исследователи видят прежде всего в постмодернистском искусстве, от югославского «Лайбаха» до позднесоветского соц-арта. Но булгаковский Кири-Куки вполне вписывается в эту парадигму: его чрезмерное желание угодить цензору порождает в итоге злую пародию на советское искусство.
Если Аметистов, Милославский и тем более Кири-Куки – персонажи достаточно одноплановые, то Мольер и Чарнота, оставаясь трикстерами, приобретают всю сложность драматических характеров. Причем если шут традиционно является двойником короля, в пьесах Булгакова трикстер скорее выступает одновременно как
двойник и антагонист
власти.
В первой сцене «Бега» генерал Чарнота появляется в обличье беременной женщины. Причем зрители, так же как и проверяющие документы конармейцы, не знают, что перед ними переодетый мужчина, настолько натурально Григорий Лукьяныч изображает приближающиеся роды. Так возникает мотив, постоянно сопровождающий Чарноту: облачения – разоблачения. Беременная Барабанчикова в критический момент разоблачается, превращаясь в бравого казачьего генерала: «Сбрасывает с себя попону и тряпье и выскакивает в виде генерала Чарноты. Он в черкеске со смятыми серебряными погонами» (3: 222). В Константинополе, чтобы раздобыть денег на тараканьи бега, генерал продает серебряные газыри из черкески, а когда является домой в таком виде и без лотка с игрушками, Люська встречает его словами: «Бонжур, мадам Барабанчикова!» (3: 256) В Париже Чарнота приходит к Корзухину без штанов: «Он в черкеске, но без серебряного пояса и без кинжала и в кальсонах лимонного цвета» (3: 267). На недоумение Корзухина он отвечает с клоунской невозмутимостью:
Корзухин.
Прости, пожалуйста… Вы, кажется, в кальсонах?
Чарнота.
А почему это тебя удивляет? Я ведь не женщина, коей этот вид одежды не присвоен.
Корзухин.
Вы… Ты, генерал, так и по Парижу шли, по улицам?
Чарнота.
Нет, по улице шел в штанах, а в передней у тебя снял. Что за дурацкий вопрос! (3: 267)
Переодевания, а точнее постепенное раздевание генерала окружает его ореолом веселых карнавальных метаморфоз и трикстерской спектакулярности.
Во-вторых, с этим персонажем постоянно связан мотив игры, переменчивой удачи. В тылу у красных он оказывается, заигравшись в винт. В Константинополе он проигрывает последний источник средств к существованию на тараканьих бегах. И наоборот, приехав в Париж, случайно выигрывает огромную сумму денег у Корзухина. А вернувшись в Константинополь с тысячами Корзухина, он вновь отправляется на тараканьи бега. Ассоциация с игрой также подчеркивает трикстерскую природу Чарноты – в ней выражается его лиминальное балансирование между удачей и катастрофой. Особенно характерны в данном случае тараканьи бега.
Они, по-видимому, пришли в «Бег» из уже упоминавшейся повести Алексея Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1924). У Толстого организация тараканьих бегов – вершина успеха, достигнутая самозванцем и убийцей, «графом» Невзоровым:
С этого вечера кривая счастья Семена Ивановича круто повернула кверху. <…> Десять кож он переменил, объездился, обтерпелся, насобачился. И теперь, продолжая чистить ногти, хотя перед ним уже поставили и устрицы и вино, он чувствовал себя уверенно, как прирожденный европеец, представитель старой, прочной культуры
300