Страница 139 из 374
, и его трикстеры – это, как правило, придворные шуты. Сам спор между Преображенским и Шариковым о порядке и разрухе напоминает комедийно-серьезные споры между королем и шутом у Шекспира. Аметистов из «Зойкиной квартиры» – шут при «королевской чете» Зойки и Обольянинова. Дымогацкий – Кири-Куки – шут при всесильном цензоре Савве Лукиче. Мольер из «Кабалы святош» обречен на роль шута при короле Людовике. В «Иване Васильевиче» пара короля/шута явлена наиболее гротескно – это Бунша, по-шутовски заменяющий царя Ивана Васильевича, и при нем умный шут (и вор) Жорж Милославский. Казачий генерал Чарнота из «Бега» может быть понят как шутовской двойник мрачного короля – белого генерала Хлудова. Наконец, в «Мастере и Маргарите» роль Коровьева и Бегемота как шутов при Воланде объявлена прямо и открыто, а сам Воланд выступает как король-философ, обосновывающий проказы своих шутов.
Как отмечалось выше, если дурак невольно подрывает власть тем, что не понимает ее языка, то шут, наоборот, понимает его слишком хорошо, но добивается успеха, трансформируя общепринятый язык в новый, непонятный и игровой. Эти характеристики шута отчетливо видны не только у булгаковского трикстера-артиста, но и, в первую очередь, у Мольера как королевского шута, на сцене создающего новый театральный язык смешного («Кабала святош»). Дымогацкий – Кири-Куки из «Багрового острова» – это сниженный вариант того же шута-поэта: он-то как раз ничего нового не создает, а только гиперболизирует потрепанные клише в угоду цензору. Булгаков не упускает из виду и двойнические отношения между шутом и королем. В первую очередь, разумеется, в «Иване Васильевиче», где исторический тиран заменен тираном современным и мелочным, а потому шутовским.
Если булгаковские трикстеры действительно реализуют модель шута при том или ином короле, то на первый план в их перфомансах выдвигается проблема власти. В «Зойкиной квартире» происходит буквальное раздевание новой советской власти, обнажение ее скрытого гедонизма и аморализма. В «Багровом острове» центром сатиры является власть цензуры, порождающая гиперконформистское искусство, которое, в свою очередь, подрывает «идейные основы» путем субверсивной аффирмации (см. ниже). В «Кабале святош» впервые происходит прямое столкновение символической власти шута-поэта с властью короля. А в «Мастере и Маргарите» обнаруживается неустойчивость и даже иллюзорность любой власти, и прежде всего политической.
Театральные трикстеры
Д. С. Лихачев видел прямого предшественника Остапа Бендера в Аметистове из «Зойкиной квартиры»
294
[См.: Лихачев Д. С. Литературный «дед» Остапа Бендера // Лихачев Д. С. Литература – реальность – литература. Л.: Сов. писатель, 1981. С. 180–189.]
. Этот трикстер становится распорядителем карнавального пространства, в котором швейная мастерская (место, где одевают) оборачивается борделем (местом, где раздеваются), а солидные советские чиновники «заголяются и обнажаются»
295
[О карнавальной традиции в «Зойкиной квартире» см.: Баринова К. Пьеса «Зойкина квартира» М. Булгакова в контексте карнавализованной советской драматургии 1920‑х годов (Н. Эрдман, В. Маяковский) // Михаил Булгаков, его время и мы: Коллективная монография под ред. Гж. Пшебинды и Я. Свежего. Краков, 2012. С. 471–484.]
. Опять-таки перед нами наследник Чичикова или, скорее, Д. Луначарского, учитывая склонность Аметистова к самозванству. Вместе с тем его культурность явно фальшива (не случайно Зойка умоляет его не говорить по-французски), а его деятельность прямо ведет к катастрофе, к торжеству хаоса и крушению всех планов. Сходные черты обнаруживает и квартирный вор Жорж Милославский, как в «Блаженстве», так и в «Иване Васильевиче».
Характеризуя Аметистова в известном письме переводчице М. Рейнгардт от 1 августа 1934 года, Булгаков писал:
АМЕТИСТОВ Александр Тарасович: кузен Зои, проходимец и карточный шулер. Человек во всех отношениях беспринципный. Ни перед чем не останавливается. Смел, решителен, нагл. Его идеи рождаются в нем мгновенно, и тут же он приступает к их осуществлению. <…> При всех его отрицательных качествах почему‑то обладает необыкновенной привлекательностью, легко сходится с людьми и в компании незаменим. Его дикое вранье поражает окружающих. <…> Аметистов врет с необыкновенной легкостью в
великолепной, талантливой актерской манере
296
[Булгаков М. А. Дневник. Письма, 1914–1940 / Сост. В. И. Лосева. М.: Совр. писатель, 1997. С. 353. Курсив мой. – М. Л.]
.
Виолетта Гудкова видит в Аметистове «старинного шута» – роль, распространенную в комедиях 1920‑х годов:
Комические персонажи ранних советских пьес рассказывают анекдоты, не относящиеся к делу, травят байки, пародирующие основных героев, усмехаются над злобой дня. Не двигающие вперед фабулу, существующие на обочине основного сюжетного русла, они сообщают пьесе воздух, изгнанный из строгого причинно-следственного повествования <…> Герои этого типа подвергают сомнению центральные лозунги нового, сугубо «серьезного» государства, демонстрируя фамильярно-свойское отношение к его священным понятиям и формулам
297
[Гудкова В. С. Старинные шуты в соцреалистическом сюжете: образ другого народа // Новое литературное обозрение. 2007. № 3.]
.
Аметистов, пишет Гудкова, «сверкает остроумием, как беспричинный фейерверк, рассыпая брызги искрящегося самородка (то есть „играет“), с лихвой превышая всякую практическую необходимость и ситуативную „пользу“» (там же). В роли комментатора, источника остроумных шуток и афоризмов, не обязательно связанных с сюжетом пьесы, такой персонаж (а Гудкова прямо связывает его с трикстером) создает трикстерский эффект репрезентации репрезентации – то есть оформляет дистанцию, позволяющую увидеть гротескный сюжет пьесы как метафору общества в целом.
И в «Зойкиной квартире», и в «Блаженстве», и в «Иване Васильевиче» трикстер выступает в качестве двойника героя, воплощающего
мнимые
претензии на «порядок». В «Зойкиной квартире» двойнические отношения связывают Аметистова с аристократическим мужем Зойки Обольяниновым:
с появлением <…> Аметистова осмысление образа Обольянинова становится комическим благодаря пародийному дублированию одного героя другим. <…> Мотив «бывшего» в исполнении Аметистова звучит в комической тональности – в разных ситуациях он то «бывший дворянин», то «бывший партийный», то «бывший кирасир»