Страница 134 из 374
[Калинин И. «Он грань хотел стереть меж тем, чем был и чем казался»: рабы, самодержцы и самозванцы (диалектика власти) // Новое литературное обозрение. 2016. № 5. С. 448.]
.
Если Корейко воплощает неразделимость экономической власти и безвластия, а Берлага и «слепой» Паниковский демонстрируют невозможность разделить утопию и безумие / мнимую слепоту, то Лоханкин, как видно по критическим реакциям, снимает оппозицию между сопротивлением и конформизмом. В известной степени метасамозванством является пример детей лейтенанта Шмидта: в нем снимается оппозиция между «старым» и «новым» – между традиционным самозванством (династические права на трон) и новым (наследники революционеров).
Однако никто из этих персонажей не является трикстером. Даже Корейко – при всей своей изощренности, в отличие от Остапа, Корейко «знал только две роли: служащего и подпольного миллионера. Третьей он не знал» (2: 93)
284
[В ранней редакции «Золотого теленка» Корейко был наделен «фарфоровым искусственным глазом лучшей немецкой выделки», при этом «другой глаз оставлял тяжелое неприятное впечатление. Он точно походил на искусственный, но не было в нем ни доброты, ни живости. Шел от него мигающий ледяной свет. Этот глаз был настоящий» (Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. Первый полный вариант романа. С. 423). Это описание не только придает Корейко демонические черты, но и явно перекликается с описанием Воланда из первой главы «Мастера и Маргариты»; а соавторы, как свидетельствуют мемуаристы, неоднократно присутствовали при чтениях романа Булгаковым. Вероятно, этим объясняется и то, что впоследствии одноглазость Корейко исчезла из романа.]
.
Остап также выступает как самозванец. Он не только самозваный сын лейтенанта Шмидта, но и самозваный лидер автопробега, а также самозваный «жрец (знаменитый бомбейский брамин – йог) – сын Крепыша – Любимец Рабиндраната Тагора Иоканаан Марусидзе» (2: 60). Остап несколько раз выступает в роли милиционера и – молчаливо – выдает себя за следователя, когда допрашивает «геркулесовцев». Самозваной является и его организация – «Рога и копыта». Остап, в отличие от других персонажей, легко меняет свои роли, он не зависит от них, а использует их ситуативно (а некоторые и вовсе не использует, держа про запас, – как роль жреца). В этом смысле он, конечно, гиперформативен, чем и возвышается над другими самозванцами.
Все эти роли объединены одним – они воплощают власть: политическую, технологическую, административную и, конечно, символическую. Но во всех случаях Остап убеждает и убеждается в том, что власть равняется
спектаклю власти.
Именно в разыгрывании спектаклей власти ему нет равных:
– …Машину, которая идет в голове пробега, нужно украсить хотя бы одним лозунгом, – сказал Остап.
И на длинной полоске желтоватой бязи, извлеченной из того же саквояжа, он вывел печатными буквами коричневую надпись:
АВТОПРОБЕГОМ – ПО БЕЗДОРОЖЬЮ И РАЗГИЛЬДЯЙСТВУ!
Плакат укрепили над автомобилем на двух хворостинах. Как только машина тронулась, плакат выгнулся под напором ветра и приобрел настолько лихой вид, что не могло быть больше сомнений в необходимости грохнуть автопробегом по бездорожью, разгильдяйству, а заодно, может быть, даже и по бюрократизму. Пассажиры «Антилопы» приосанились. <…> Сам командор весело щурился и задирал спутников (2: 60).
Остап призвал граждан к спокойствию, вынул из кармана записную книжку и, посмотрев на Паниковского, властно произнес:
– Попрошу свидетелей указать фамилии и адреса. Свидетели, записывайтесь!
Казалось бы, граждане, проявившие такую активность в поимке Паниковского, не замедлят уличить преступника своими показаниями. На самом же деле при слове «свидетели» все правдолюбцы поскучнели, глупо засуетились и стали пятиться. В толпе образовались промоины и воронки. Она разваливалась на глазах.
– Где же свидетели? – повторил Остап.
Началась паника. Работая локтями, свидетели выбирались прочь, и в минуту улица приняла свой обычный вид. <…> Убедившись, что улица очищена и что Паниковскому уже не грозит опасность, великий комбинатор ворчливо сказал:
– Бездарный старик! Неталантливый сумасшедший! Еще один великий слепой выискался – Паниковский! Гомер, Мильтон и Паниковский! (2: 113–114)
Вместе с тем власть, лишенная спектакулярности, фактически отсутствует. Именно в этом, думается, смысл финала романа. Став миллионером, Остап впадает в депрессию. Но причина ее не в том, что в стране победившего социализма Остапу негде потратить свой миллион – реализовать экономическую власть. Поскольку Корейко зримо представляет расцвет теневой экономики, этот аргумент не представляется убедительным. Бендеру нужен
спектакль богатства
– отсюда, например, его желание похвастаться миллионом перед студентами – соседями по поезду. Но «зрители» этого спектакля боятся принимать в нем участие – слишком он противоречит декларируемым основаниям советской власти. С этой точки зрения катастрофа на днестровском льду, когда Бендера грабят пограничники, восполняет нужду в спектакле власти – негативным образом, конечно:
Был момент, когда он стоял, прислонившись к дереву, и обрушивал сверкающее блюдо на головы нападающих. Был момент, когда у него с шеи рвали орден Золотого Руна и командор по-лошадиному мотал головой. Был также момент, когда он, высоко подняв архиерейский крест с надписью «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа», истерически выкрикивал:
– Эксплуататоры трудового народа! Пауки! Приспешники капитала! Гады!
При этом изо рта у него бежали розовые слюни. Остап боролся за свой миллион, как гладиатор. Он сбрасывал с себя врагов и подымался с земли, глядя вперед помраченным взором (2: 327).
Отчетливо театрально звучит и последняя фраза романа, обращенная к невидимому зрительному залу: «Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы» (2: 328).
Спектакулярность превращает сокрушительное поражение Бендера при попытке уйти из СССР в еще одно доказательство его королевского статуса: «чудом сохранившийся в битве орден Золотого Руна» (2: 327), который выдается только «особам королевской крови», окончательно размывает границу между «реальной» и самозваной властью. И если, как говорит Остап, «заграница – это миф о загробной жизни» (2: 296), то и фиаско при переходе румынской границы приобретает амбивалентное значение: это очередное