Страница 132 из 374
Парад самозванцев
Конечно, в дилогии есть персонажи, которые
сознательно
выдают себя не за тех, кем они являются. В «Двенадцати стульях» под эту категорию попадают Полесов, маскирующий кипучей деятельностью абсолютное ничегонеделание; Эллочка, притворяющаяся светской львицей; бывший предводитель дворянства Воробьянинов, скрывающий аристократическое прошлое под должностью письмоводителя. Но особенно много таких персонажей в «Золотом теленке». Ведь даже название этого романа указывает на самозванство: что такое библейский золотой телец, если не самозваный заместитель Бога?
В сущности, этот роман представляет собой
парад самозванцев
278
[Самозванство в «Золотом теленке» резонирует с широким кругом текстов 1930–1940‑х годов, от «Ивана Васильевича» (1934–1936) Булгакова, «Тени» (1939) и «Дракона» (1943) Евгения Шварца до «Двух капитанов» (1938–1944) В. Каверина и «Тушинского лагеря» И. Сельвинского (1939, опубликован в 2000 г.).]
. Начинается он с явления троих сыновей лейтенанта Шмидта – Балаганова, Остапа и Паниковского, за которыми встает целая корпорация:
Кворум был велик – у лейтенанта Шмидта оказалось тридцать сыновей в возрасте от восемнадцати до пятидесяти двух лет и четыре дочки… (2: 21)
А за ними вырисовывается еще более масштабное шествие самозванцев:
По всей стране, вымогая и клянча, передвигаются фальшивые внуки Карла Маркса, несуществующие племянники Фридриха Энгельса, братья Луначарского, кузины Клары Цеткин или на худой конец потомки знаменитого анархиста князя Кропоткина (2: 20).
Как отмечала Ш. Фитцпатрик,
1920–1930‑е гг. стали благодатной порой для аферистов и самозванцев всех мастей (в особенности перед всеобщей паспортизацией); характерным типом мошенника в СССР был жулик, выступающий в роли официального лица и с устрашающей беглостью изъясняющийся на «советском» языке, который многим простым людям еще только предстояло усвоить
279
[Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века / Пер. с англ. Л. Ю. Пантиной. М.: РОССПЭН, 2011. С. 308.]
.
Однако масштаб самозванства в «Золотом теленке» превышает то, что описывает Фитцпатрик и над чем сами Ильф и Петров смеялись в «Двенадцати стульях», когда изображали бывшего предводителя дворянства или незадачливого священника. Бухгалтер Берлага, Корейко, Васисуалий Лоханкин, целая организация «Рога и копыта» и, конечно, сам Остап Бендер представляют самозванство как спектр разнообразных отношений с советской властью
280
[Риккардо Николози интерпретирует «растворение» Остапа в советской бюрократии, основанной на самозванстве, как гибель авантюрного героя и жанра плутовского романа. См.: Nicolosi R. Ostap Bender: From an Adventurer to a Bureaucrat. Transformations of the Early Soviet Rogue Narrative in The Twelve Chairs (1928) and The Little Golden Calf (1931) // Adventure Narratives in the Early Soviet Union / Ed. by R. Nicolosi and Brigitte Obermayr. Boston: Academic Studies Press, 2024. P. 116–138.]
.
Пародийно «архаичным» самозванцем является Васисуалий Лоханкин, недоучка, изгнанный из пятого класса гимназии, вообразивший себя вождем внутренней эмиграции и голосом русской интеллигенции. Символическая власть, присвоенная Лоханкиным, сводится к набору жестов: «голодовка», пятистопный ямб (традиционный размер поэтической трагедии), которым он высказывает претензии жене, и, наконец, публичная порка, которую он претерпевает, оправдывая ее «великой сермяжной правдой», говорящей «устами простого мужика Митрича» (2: 128), – всё это тропы интеллигентской либеральной мифологии. Как известно, этот персонаж вызвал гнев Н. Я. Мандельштам, увидевшей в нем насмешку над реальными страданиями интеллигенции
281
[«Время стерло специфику этих литературных персонажей, и никому сейчас не придет в голову, что унылый идиот, который пристает к бросившей его жене, должен был типизировать основные черты интеллигента. Читатель шестидесятых годов, читая бессмертное произведение двух молодых дикарей, совершенно не сознает, куда направлена их сатира и над кем они издеваются <…> Над „Вороньей слободкой“ смеяться грех. Люди в этом разрушающемся доме, конечно, одичали, и женщины, имевшие хоть какую-нибудь цену, не могли не удрать от своих мужей. Хоть рыбы и не всегда ищут, где глубже, но все же разгуливать им по песку не так просто… И легче всего смеяться над тем, кто уже задушен» (Мандельштам Н. Воспоминания. New York, 1970. С. 345, 347). Аналогичную точку зрения высказывал и А. В. Белинков. См.: Белинков А. Сдача и гибель советского интеллигента. М., 1991. С. 188–189.]
. Ей возражал Яков Лурье в книге «Край непуганых идиотов», вышедшей в Париже в 1984 году. По его мнению,
[б]лижайшая параллель Лоханкину – это, конечно, «кающиеся интеллигенты» 1929–1930 гг., не только усматривавшие глубокий смысл во всем происходящем, но выступавшие при этом от имени самой интеллигенции – с пафосом и самобичеванием. Такой была в те годы позиция Леонова, Эренбурга, Олеши
282
[Курдюмов А. А. В краю непуганых идиотов. Paris, 1983. См. также российское издание этой книги: Лурье Я. С. В краю непуганых идиотов: Книга об Ильфе и Петрове. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в С.-Петербурге, 2005.]
.
Думается, обе интерпретации этого персонажа имеют под собой основания. Двусмысленность характерна и для других случаев самозванства в романе: все они одновременно поддерживают и подрывают властную идеологию.
Самозванцем, конечно, является и бухгалтер Берлага: скрываясь от политической «чистки», он выдает себя за вице-короля Индии. То, что кажется традиционным проявлением самозванства, оказывается его инверсией – вместо того чтобы претендовать на власть, Берлага претендует на безвластие: он выдает себя за безумца, за нового Поприщина. В сумасшедшем доме он встречает самозванцев того же рода:
При виде посетителей больные проявили необыкновенную активность. Толстый мужчина скатился с кровати, быстро встал на четвереньки и, высоко подняв обтянутый, как мандолина, зад, принялся отрывисто лаять и разгребать паркет задними лапами в больничных туфлях. Другой завернулся в одеяло и начал выкрикивать: «И ты, Брут, продался большевикам!» Этот человек, несомненно, воображал себя Каем Юлием Цезарем. Иногда, впрочем, в его взбаламученной голове соскакивал какой-то рычажок, и он, путая, кричал: «Я Генрих Юлий Циммерман!»
– Уйдите! Я голая! – закричал третий. – Не смотрите на меня. Мне стыдно. Я голая женщина.
Между тем он был одет и был мужчина с усами (2: 157).