Страница 102 из 374
Учитель нигде не работал, ничего не делал, курил беспрерывно махорку и глядел прямо пред собой невидящими, остановившимися глазами. Мне он сказал: «Один поэт написал книгу „Лошадь как лошадь“. Если продолжать, – можно добавить „Государство как государство“. Мистер Куль – в почете. Эрколе – курьер. На рассыпных папиросах и на морковном кофе герб мятежной республики „РСФСР“. Французы написали на стенах тюрем: „Свобода – Равенство – Братство“, здесь на десятитысячных ассигнациях, которыми набивают себе карманы спекулянты и подрядчики, революционный клич: „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ Я не могу глядеть на этот нелетающий самолет! Скучно!» (303)
В «Зависти» же поворотным моментом становится отказ от братоубийства. Когда Иван понимает, что, сам не зная того, благословил Кавалерова на убийство Андрея, он сравнивает себя с Эдипом (параллель, «возбужденная» якобы случайным упоминанием Иокасты в начале повести). Причем Эдипом, ослепляющим себя, то есть принимающим самонаказание за невольное преступление:
Валя, выколи мне глаза. Я хочу быть слепым, – говорил он, задыхаясь, – я ничего не хочу видеть: ни лужаек, ни ветвей, ни цветов, ни рыцарей, ни трусов, – мне надо ослепнуть, Валя. Я ошибся, Валя… (82)
В сущности, Иван убеждается в том, что его бунт по своей логике ничем не отличается от того, против чего он восстает, – от переноса войны и вражды в семейные отношения, в повседневный быт. Аналогичный смысл приобретает и замечательное по своей пророческой силе объявление Хуренито о «торжественных сеансах уничтожения иудейского племени в Будапеште, Киеве, Яффе, Алжире и во многих иных местах» (110) – как обозначение того страшного горизонта, к которому устремлена цивилизация, привыкшая к войне.
Таким образом, и Хулио Хуренито, и Иван Бабичев – великолепные трикстеры-интеллектуалы – терпят поражение, когда убеждаются, что мир, впитавший в себя войну и превративший войну во внутрисемейный быт, не поддается их методам интеллектуального бунта. Являясь в известной степени последствием начатого ими подрыва заскорузлых устоев, новый мир, во-первых, воспроизводит все те же устои, а во-вторых, сплетает их с циничным презрением к человеку и человеческой жизни.
Можно сформулировать иначе: гегемонная идеология и культура Советской России нейтрализуют трикстерскую субверсию тем, что
поглощают
ее, превращая плутовские методы обмана, цинизма и нестабильности в собственные методы власти, репрессии и контроля. Это власть, с которой наследникам бабелевского Короля и эренбурговского Хулио Хуренито еще только предстоит вступить в конкуренцию: именно об этом будет написана дилогия Ильи Ильфа и Евгения Петрова.
Вместе с тем, несмотря на горечь открытий, совершаемых ироническими мессиями, их собственное трикстерство и вытекающая из него неуязвимость становятся источником
оптимизма
в советской культуре. Предлагаемые ироническими мессиями стратегии субъективации превращают поражения в победы, маргинализацию в позицию альтернативной власти, саморазрушение в самоутверждение. Трикстер предоставляет экспресс-защиту от исторических травм, а трикстерские нарративы дают силы жить и даже радоваться жизни, несмотря на все падения и унижения, отталкиваясь и от аскетического самоограничения, и от героического самопожертвования.
Важнейшим «трансформатором» в этой ситуации является смех. Майя Винокур показала, что Ильф и Петров в своих романах через смех прорабатывают травмы революции, Гражданской войны, коллективизации, индустриализации, чисток и других социальных потрясений 1920–1930‑х годов. В принципе ее вывод даже в большей степени подходит к книгам Бабеля, Олеши и Эренбурга:
Вызывая в памяти травматические моменты недавней истории и немедленно заставляя читателя посмеяться над ними, авторы максимально сокращают время коллективной виктимизации и ускоряют переход к улыбчивому сознанию коллективной солидарности. Часто смех располагается в такой непосредственной близости с травмой, что кажется, они происходят одновременно
254
[Vinokour M. Books of Laughter and Forgetting: Satire and Trauma in the Novels of Il’f and Petrov // Slavic Review. Vol. 74. № 2. 2015. P. 352.]
.
Конечно, нервный смех может быть ответом на травму, но не в случае советского трикстера. Нетрудно заметить, что памятники Остапу Бендеру в разных городах бывшего СССР, с перечисления которых я начал эту книгу, – это памятники не жертвам режима, а победителям, которые, смеясь, пережили не только советские травмы, но и сам Советский Союз.