Страница 89 из 140
Папа со своей женой Антониной Александровной и ее дочкой Лялей приехал на какое-то время в Дом творчества писателей, в тот, старый Дом, потом сгоревший, что стоял ближе к пруду. Папа тогда только что выписался из госпиталя, привыкал к костылям, но встречал нас всегда с радостной улыбкой. Хотелось бы мне посмотреть на это со стороны – вихрастый, веснушчатый Андрей в тюбетейке и в военных галифе, я – растрепанная, загорелая, как головешка, оба худые, руки-ноги в цыпках. И серая коза Сильва, которая бежала рядом, как собака. Бедные папа и Тоня! Каково им было видеть эту компанию среди хоть и потрепанной войной, но все-таки респектабельной творческой публики. Папины знакомые тети ахали, умилялись и сравнивали меня с Эсмеральдой. Но я думаю, что из любви к папе они сильно мне льстили
367
[Тарковская М. А. Тарковские. Осколки зеркала. С. 73–74.]
.
Павел Катаев писал в книге воспоминаний, что после войны они прямо в переделкинском доме держали козу и кроликов, это помогало прокормиться. А еще – как однажды они с отцом дошли до знаменитого зенитного орудия, расположенного на колхозном поле:
Вблизи все оказалось совсем унылым и неинтересным. Зенитка была не настоящая, а кое-как сколоченная из досок и фанерок. Длинный и грозный ствол был ничем иным, как кривоватым потрескавшимся бревном, еле-еле вымазанным серой краской
368
[Катаев П. В. Доктор велел мадеру пить. М.: Аграф, 2006. С. 110–111.]
.
Переделкино оплакивало соседей, Александра Афиногенова и Евгения Петрова. Выполняя одно из заданий для Совинформбюро, Петров погиб при крушении пассажирского самолета «Дуглас» 2 июля 1942 года, возвращаясь из командировки в Севастополь.
Что же происходило в литературной жизни и Союзе писателей? Хотя Союз писателей оказался разбросан по разным городам и писатели были нередко предоставлены сами себе, цензура никуда не исчезала, указания партийных начальников, обличительные писательские собрания не прекратились и даже участились ближе к концу войны. Корнея Чуковского атаковали за сказку «Одолеем Бармалея», Валентина Катаева – за повесть «Синий платочек», Пастернака и Федина – за то, что в момент всеобщей борьбы ушли в переводы и мемуарную прозу, «окопались» в Чистополе
369
[Письмо Б. Л. Пастернака В. Д. Авдееву [3 февраля 1944 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 369.]
, Вс. Иванова – за то, что «отсиживался» и не публиковался, Сельвинского – за стихотворение «Кого баюкала Россия» и другие стихи. Досталось и Вишневскому – за то, что во время выступления на пленуме он требовал «буржуазной свободы слова»
370
[Докладная записка А. М. Еголина Г. М. Маленкову [3 августа 1945 г.] // Литературный фронт. История политической цензуры 1932–1946 гг. С. 170.]
.
Но, несмотря ни на что, писатели уже не могли забыть той новой искренности, которая рождалась из испытанных всеми нешуточных потрясений, переездов, неприглядности военного быта, укромности принявших их городов и растерянности руководства.
Пастернак в 1942 году писал К. Чуковскому о том, что ему уже нет возврата к «горшкам»
371
[Письмо Б. Л. Пастернака К. И. Чуковскому [12 марта 1942 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 266.]
, пошлости и мелочности предвоенной жизни. Эти слова произносит герой его недописанной поэмы «Зарево»:
Он надышался смертью, порохом,
Борьбой, опасностями, риском
И стал чужой мышиным шорохам
И треснувшим горшкам и мискам
372
[Пастернак Б. Л. Зарево // Там же. Т. II. C. 131.]
.
За этим следовали и мысли о невозможности жить как раньше, в немоте, страхе и насилии над собственным голосом. «Я думаю, если не все мы, то двое-трое из нас с безличьем и бессловесностью последних лет расстались безвозвратно»
373
[Письмо Б. Л. Пастернака Т. В. и Вс. В. Ивановым [12 марта 1942 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 270.]
, – писал Пастернак о жизни в Чистополе, где он, Константин Федин, Леонид Леонов, Николай Асеев и Константин Тренев временно выполняли обязанности Правления Союза писателей и почувствовали что-то похожее на независимость и свободу.
Теперь, с этим новым опытом, писатели возвращались к привычной жизни.
Оправляясь и обновляясь, Городок писателей, как и его жители, пережившие войну, как и советская литература, на время предоставленная себе самой, оставшаяся без присмотра, утратил лоск и претенциозность.