Страница 60 из 140
Часть 3. Новые жильцы
«Та же писательская квалификация»
…часы Спасской башни возвестили столице о том, что наступил новый, 1938 год, и в эту минуту в родильном доме им. Клары Цеткин раздался первый крик только что родившегося ребенка. Первым ребенком 1938 года оказался сын г-ки З. Н. Пастернак – он родился ровно в 0 часов 1 января <…> Десятки счастливых отцов и матерей праздновали в эту ночь не только встречу Нового года, но и рождение новых, счастливых советских детей… —
так «Вечерняя Москва» сообщала о наступлении Нового года – и о рождении сына Бориса Пастернака.
В жизни советских писателей 1938 год станет оттепельным. Уже 18 января наступили временные идеологические послабления: вышло постановление Пленума ЦК «Об ошибках парторганизаций»
212
[«Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков».]
, до отстранения и последующего ареста Ежова оставалось несколько месяцев.
Третьего февраля Афиногенову был возвращен его партийный билет, а 26 февраля его восстановили в Союзе писателей. «Да, во всей этой истории был только один принципиальный человек, который оказался правым, – это Сейфуллина!»
213
[Афиногенов А. Н. Дневник 1938 года // РГАЛИ. Ф. 2173. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 38.]
– смирялся Ставский с необходимостью реабилитировать драматурга.
Предчувствуя перемены, за неделю до восстановления в партии Афиногенов записывал в дневнике: «Опять лыжи. Сегодня учился поворотам, радовался успехам, был совсем один и, катаясь, пел громко, говорил c собой, свистел, был счастлив…»
214
[Афиногенов А. Н. Избранное: В 2 т. Т. 2. Письма. Дневники. М.: Искусство, 1977. С. 528.]
Возобновились его поездки в Москву, в переделкинском доме вновь появились гости, покер, совместные прослушивания музыки и чтения, вернулись заказы на пьесы. Сосед Александр Малышкин на станции, взволнованный и счастливый, долго жал руку: «Ведь это какой-то пример высшей справедливости! Вот – у нас не может пострадать невинный человек. Поздравляю вас. Это – потрясающе и великолепно»
215
[Афиногенов А. Н. Дневник 1938 года // РГАЛИ. Ф. 2173. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 35.]
.
Партийные и писательские заседания не позволяли Афиногенову работать над начатым романом и вести дневник: продержавшись два месяца, он почти оставил его, погрузившись в общественную и литературную жизнь. Тем не менее Афиногенов был благодарен страницам, не позволяющим ему забыть о том, что случилось с ним всего несколько месяцев назад, и о своем нравственном перерождении.
Жизнь налаживалась и у соседей – к «Челюскиниане» Сельвинского был благосклонен Сталин, у Инбер намечалась творческая встреча. В Переделкине установилось затишье: писатели были заняты переездом в новые квартиры в только что сданном кооперативном доме в Лаврушинском переулке, приглашали родственников и знакомых пожить на дачи.
Внезапно, переданная Ставским, по Городку писателей разлетелась новость о Пильняке: «шпион четырех держав».
…четырежды продавшийся! Это тоже в пильняковской беспринципной манере, падать, так уж сразу на все четыре стороны… Какая после этого может быть вера словам! И не только словам, но и внешней жизни. Как мирно он сажал свои деревца, красил забор, стлал линолеум, писал роман…
216
[Там же. Л. 12.]
—
записывал в дневнике потрясенный, не способный усомниться Афиногенов.
Последним зловещим отголоском 1937 года стал арест 4 февраля заведующего сектором иностранной литературы Гослитиздата, в прошлом корреспондента ТАСС в Вене, Петра Николаевича Ионова
217
[Вероятно, именно о нем Вениамин Каверин вспоминает в книге «Эпилог»: «Какой-то банкет, может быть, пятилетие или десятилетие Госиздата. Человек двенадцать писателей, кто-то из горкома, руководители издательства, и среди них заведующий Гослитом Ионов – старый большевик, добродушный, плотненький, с красным туповатым лицом. Произносятся речи, провозглашаются тосты. Федин берет слово, когда банкет в разгаре. Он вспоминает о своей работе в „Книге и революции“, изящно шутит и т. д., но говорит слишком долго, и, может, именно поэтому Ионову, его соседу за столом, приходит в голову эта более чем странная идея. Я не верю глазам: глупо подмигнув кому-то из горкома, он спокойно выливает полный бокал вина в слегка оттопыренный карман фединских брюк» (Каверин В. А. Эпилог: Мемуары. М.: Моск. рабочий, 1989. С. 249).]
в доме Ильи Сельвинского. Поэт по просьбе главы Гослитиздата Н. К. Накорякова, который теперь и сам был снят с должности, предоставил Ионову дачу на время. Свидетельством об этом станет ходатайство директора Института мировой литературы имени А. М. Горького И. К. Луппола (и он в будущем разделит участь Ионова) перед Ежовым с просьбой опечатать дачу Сельвинского
218
[Письмо И. К. Луппола наркомвнутделу о распечатании дачи т. Сельвинского в Переделкине [1 апреля 1938 г.] // РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 3. Ед. хр. 24.]
. Резонанс в писательском сообществе был большой, именно поэтому в своей остроумной зарисовке о Переделкине Леонид Соболев писал, что на даче Сельвинских «под сенью печатей продолжают жить неосторожно пущенные им на дачу люди»
219
[Соболев Л. С. Собрание сочинений: В 5 т. М.: Сов. Россия, 1989. Т. 5. Публицистика. Дневники. Письма. С. 439.]
.
В Союзе писателей наметились большие перемены. В конце 1937 года в ЦК и Союз посыпались жалобы и доносы на Владимира Ставского. Писали, что его работа привела ССП в тупик, уничтожила критику, работу с молодыми писателями, обострила взаимоотношения беспартийных и партийных писателей, отняла у писателей возможность работать. В «Правде» и «Комсомольской правде» появились статьи с критикой работы ССП и его руководителя. «Теперь все ходят и ждут перемен… Везде говорят о полном крахе руководства Союзом»
220
[Афиногенов А. А. Дневник 1938 года // РГАЛИ. Ф. 2173. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 59.]
, – отмечал с неохотой вернувшийся на заседания Афиногенов.