Страница 55 из 140
Сельвинский разделил участь многих переделкинцев: обвинения и нападки в Союзе писателей. Поэма «Челюскиниана» не прошла критику Вишневского и ближайшего друга Корнелия Зелинского, спровоцировала скандал с читкой в Союзе. «Была в Переделкине. Илью нашла в постели… Бедный Сельвинский! Бедный „тигр“!»
171
[Инбер В. М. Страницы дней перебирая. C. 36.]
– записывала Вера Инбер в дневнике. А сам поэт в письме к Зелинскому нащупывал неразрешимые противоречия с эпохой и государством:
Я не знаю, где Пушкин брал силы для работы в эпоху Николая. М[ожет] б[ыть] они накапливались от ненависти. Пушкин слишком явно видел, что николаевская Россия – это то, что нужно свалить. А мне – много труднее! Я знаю, что нет на свете страны лучше, величавее и справедливей, чем наша
172
[Между молотом и наковальней. С. 597.]
.
Константин Федин писал в Переделкине «Санаторий Арктур» – повесть-перекличку с романом Томаса Манна «Волшебная гора», созвучную и с будущим романом Ремарка «Жизнь взаймы». Эта повесть должна была носить разоблачающий характер: главный герой, врач туберкулезного санатория на Западе, пытается спасти свою лечебницу от банкротства ценой жизни пациентки. Его антагонист – советский инженер, проходящий лечение в санатории и ожидающий возвращения в Союз. Однако слабый отголосок советской жизни звучит в воспоминаниях главного героя лишь однажды. Сама повесть, нездешняя, уводящая в размеренную жизнь Швейцарских Альп, кажется, существует почти отдельно от советской реальности.
Через год Федин, потеряв способность сосредоточиваться, не сможет писать: ему диагностируют неврастению. В письме к близкому знакомому М. А. Сергееву он описывал свое состояние:
[болезнь] выражается в том, что мне хочется работать сразу в нескольких направлениях: начать большой роман, рассказ, вторая часть «Трансвааля», еще рассказ, думается о пьесе, и все это перебивается воспоминаниями о Горьком и всё вместе – статейками для газет и бог знает каким хламом! Поэтому все стоит! И, словно детство, кажется далеким время, когда я, начав работу, не отрывался от нее до конца. Много и других нелепостей угнетает меня сейчас, одна из самых неприятных – письмобоязнь, т. е. какая-то неспособность написать письмо
173
[Константин Федин и его современники: из литературного наследия XX века. Кн. 1. С. 510–511.]
.
Вот так на переделкинских дачах внутренне погибали, терзали себя, ломались. Это случалось с теми, кто еще совсем недавно был уверен в себе, печатался и выступал на собраниях. Теперь они искали в себе изъяны, отказываясь от себя прежних. Измученные неопределенностью, они замирали. Им казалось, что это состояние сродни очищению, что теперь они смогут перекроить себя и начать новую жизнь. Они не знали, что именно тогда и были сломлены.
Незадолго до своего ареста Пильняк пришел к Афиногенову и советовал ему уехать, устроиться журналистом в каком-нибудь городке. Афиногенов утешался мыслью, что оставит огромный, требующий неуемных трат переделкинский дом, чтобы работать шофером или стрелочником на далекой железнодорожной станции, или уедет на море, но оставался, выжидая.
Судьба реяла над этими двумя жизнями, словно выбирая. Борис Пильняк бился, верил, что выстоит. Александр Афиногенов затаился и ждал.
Пока меня окутали туманом, все неясно вокруг меня людям, которые боятся меня видеть… Туман все равно рассеется, и тогда все увидят, что я был и остаюсь среди людей, никуда не уходил от них, и не уйду… я буду вместе со всеми жить, радоваться, выбирать, писать… Да-да, писать как можно больше и лучше… —
доверялся он дневнику
174
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 242.]
.
Он начал работу над романом, в котором хотел объяснить все, что случилось летом 1937 года, но который так и не смог дописать.