Страница 39 из 140
.
Еще одно свидетельство об отказе Пастернака подписываться под этой статьей находится в записной книжке Ставского. Иван Беспалов, партиец, критик, главный редактор Гослитиздата, вероятно, в качестве работы с беспартийными писателями регулярно (и довольно нейтрально) сообщал Ставскому о настроениях Пастернака, своего ближайшего соседа по даче. Он тоже в точности повторил Ставскому разлетевшиеся по Союзу слова Пастернака: «Я не могу подписать смертный приговор»
146
[Записные книжки В. П. Ставского с записями, сделанными в период работы на посту ответственного секретаря ССП СССР 1936 г. // РГАЛИ. Ф. 1712. Оп. 1. Ед. хр. 109. Л. 118.]
.
Следующий процесс, над Радеком, Пятаковым, Сокольниковым и Серебряковым, открывшийся 23 января, вновь вынудил руководство ССП обратиться к писателям: 24 января были разосланы приглашения на заседание. В этот день Афиногенов виделся с Пастернаком в Переделкине, тот прямо говорил ему об отказе участвовать в собрании:
Разговор с Пастернаком. Он рубил ветки с елей. Подставлял лестницу, неловко ударял топором, ветки падали, работница ломала их и складывала на санки. Лицо у него было в соринках от веток и зимней прелой хвои. «Я буду говорить откровенно. Мне трудно выступать. Что сказать? Можно сказать так, что потом опять начнется плохое. Меня будут ругать. Не поймут»
147
[Борис Пастернак в письмах, дневниках и воспоминаниях современников. М.: Новый Хронограф, 2012. С. 302.]
.
Отсутствие Пастернака на собрании было замечено: резко высказался сосед по дачному городку Василий Ильенков, намекая на политические взгляды и предыдущие заявления Пастернака о процессах. В оглавлении стенограммы фамилия Пастернака была вписана последней, на месте номеров страниц с выступлениями оставлен прочерк. От него ждали высказывания.
Помимо коллективной статьи, Второй московский процесс сопровождался большим количеством личных обращений писателей в «Литгазете». Они были написаны разным стилем, в прозе и стихах, а Александр Малышкин приводил страницы из собственного дневника, которые начинались с того, как новость о «преступлениях, которым нет имени» застает его за работой среди переделкинских сосен и сугробов.
Через несколько дней Пастернак напишет короткое, знаменитое своей неоднозначностью заявление:
Прошу присоединить мою подпись к подписям товарищей под резолюцией президиума Союза советских писателей от 25 января 1937 года. Я отсутствовал по болезни, к словам же резолюции нечего прибавить.
Родина – старинное, детское, вечное слово, и родина в новом значении, родина новой мысли, нового слова поднимаются в душе и в ней сливаются, как сольются они в истории, и все становится ясно, и ни о чем не хочется распространяться, но тем горячее и трудолюбивее работать над выражением правды, открытой и ненапыщенной, как раз в этом качестве недоступной подделке маскирующейся братоубийственной лжи
148
[Пастернак Б. Л. Заявление в газету [25 января 1937 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. V. С. 240.]
.
К моменту написания этой намеренно запоздавшей записки
149
[Флейшман Л. С. Борис Пастернак и литературное движение 1930‑х годов. СПб.: Академический проект, 2005. С. 622.]
«Литературная газета» с обращением писателей уже была отпечатана без подписи Пастернака, а его позиция – понятна руководству ССП.
Из-за неявки Пастернака с ним 29 января была организована профилактическая беседа руководства Союза писателей – Вишневского и Лахути. В архиве сохранился конспект этого разговора, сделанный Вишневским. Ему предоставлялась возможность в полной мере опробовать методы столь желанной им индивидуальной работы с беспартийными писателями. Разговор настолько впечатлил его, что появился в его дневниковых записях об итогах 1937 года: «Беседа с Пастернаком. Он упрямится по поводу процесса. Три часа напряж<енных> нервн<ых> разговоров в ССП»
150
[Вишневский В. В. Дневниковые записи. 1937 г. // РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1. Ед. хр. 2074. Л. 41.]
.
Разговаривая с Пастернаком, Вишневский настаивал на необходимости явно и четко обозначить позицию по процессам для «читательской массы», приравнивая отказ писать и высказываться к забастовке. Он пытался донести до поэта тиражируемые в газетах штампы о процессах, страшил фашистскими замыслами предателей, укорял за расплывчатые формулировки его заявления. Пастернак же повторял уже высказанную ранее мысль о невозможности кричать со всеми в один голос, говорил о трагизме времени, о необходимости для писателя заниматься творчеством и отойти от политических процессов.
«Я какой был, такой и останусь – и это скажу везде…» – говорил Пастернак. А Вишневский – окончательно убеждался в однажды высказанном Ставскому мнении: «Не наш»
151
[*Венявкин И. Г. Конспект беседы Бориса Пастернака с Всеволодом Вишневским и Гасемом Лахути 29 января 1937 года. С. 455.]
.
«Я умер, умер, умер…»
Драматург Александр Гладков писал в дневнике 26 февраля 1937 года: «Такого визгливого тона не было уже давно. Некоторые из названных еще даже не арестованы, так, например, Пильняк»
152
[Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР. Документы и комментарии. Т. 1. С. 651.]
.
Нападки Вишневского осенью 1936 года стали для Пильняка страшным потрясением.
Он остался зимовать в Переделкине с немногочисленными соседями, огорчался тем, что к нему больше не заходили друзья дома, пытался подступиться к новой вещи. «Но вообще я живучий, – напишет он уехавшему на зиму Константину Федину, – кажется через день-другой сяду за бумагу на большое количество страниц и строчек…»
153
[Письмо Б. А. Пильняка К. А. Федину [14 ноября 1936 г.] // Пильняк Б. А. Письма. Т. 2. С. 607.]
Это станет началом работы над романом «Соляной амбар», последней вещью, которая впервые будет издана целиком только в 1990 году. В ней Пильняк опишет годы Русско-японской войны, первой революции, даст портреты царской России, покажет, как рождалась русская революция.
В том же письме Федину Пильняк описывал свой переделкинский быт: