Страница 130 из 140
, сотканная руками мелких жуликов, гнуснейших врагов советской власти. Если Ильич когда-то писал, что вошь – наш злейший классовый враг, то сейчас эти вши – это мелкие воры и жулики, засевшие там, где люди беспомощней и хозяйского глазу нет.
Я прилагаю документ «дарственного акта», которым вас на днях осчастливят. Изучите его. Но вопрос этот осложняется еще и тем, что переход дачного строительства в ведение Литфонда открыл нам в большой мере глаза на самый Литфонд. В той мере и в той форме, в какой он сейчас существует, эта организация приносит нам больше вреда, чем пользы. Хапалов –
не советский тип
. Это делец и барин. Уберите его. Вся парторганизация Союза писателей умоляла убрать его. Но это – ставленник Горького. И Щербаков убоялся его трогать.
Тов. Щербаков, который внешне (и может быть внутренне) всеми средствами как будто помогал нам получить дачи, в этой истории сыграл все же роль не большую, нежели роль чиновника. Он сам не ездил, не проверял, не смотрел, он пытался сгладить, примирить. Вообще он – враг решительных мер и в большой степени бездейственен.
При всей личной симпатии к тов. Щербакову я считаю, что он недостаточно активен.
Вячеслав Михайлович! Я пишу Вам сейчас абсолютно откровенно и предупреждаю, что могу получить за это множество невыносимейших неприятностей, от которых никто не сможет меня защитить, ибо они наносятся неуловимо и по мелочам, – но все же я иду на это, и если Вы захотите – покажите письмо и самому Щербакову, и Горькому. Да, я считаю, что Союз писателей управляется сейчас
недостаточно
сильно и руководства мы почти не имеем. Я считаю, что Литфонд не должен быть в руках человека не только советского, но и хорошего партийца-хозяйственника, или же лично я, как десятки других писателей, просто
откажутся
от услуг Литфонда. Я считаю, что Горький окружен паразитами, тунеядцами, дельцами и барами и что, отдавая в руки Горького монополию на советскую литературу, партия не должна забывать грязные промежуточные руки паразитов и Крючковых, во власти которых фактически мы оказываемся. У этих людей есть свои среди писателей, которых они балуют и лелеют, есть и враги, пасынки, которых они исподтишка «сживают со свету».
Такое положение дальше нетерпимо.
Что надо сделать? Мне кажется, строительство городка надо отдать в руки Наркомвнудела, так, чтобы его построили скоро и споро, и чтобы писатель носу никуда не казал, пока не сможет переехать в готовое жилье. И
нельзя
с писателя драть за подаренное, этого даже зулусы не практикуют.
Хорошо, если бы от Вас кто-либо знающий и толковый (но совершенно
инкогнито
) посетил наш городок, обошел все дачи, спросил о нуждах и непорядках, а потом затребовал бы
все
дела с Адама и до «дарственной», чтобы составить полное представление об этой анекдотической истории воровства, разгильдяйства и обмана.
Но одновременно надо нам
помочь
, чтобы мы могли
жить
в
достроенных
дачах, надо дать нам дорогу, воду и свет.
Самое страшное зло – это
сырость
, и надо сделать большие осушительные работы уже сейчас, чтобы мы не оказались с нашими семьями инвалидами.
И последняя часть моего письма, личная.
Вячеслав Михайлович! Я погибаю! пожалуйста, помогите мне. Я никогда не застрелюсь, так как я коммунистка! Но заболеть нервно могу каждую минуту и сил у меня остается немного.
Лично я в истории с дачами – одна из наиболее пострадавших. Я не люблю Горького (точнее – его окружение), и оно это знает, и последствия этого дают себя знать решительно на каждом шагу в моей жизни.
Вот факты в отношении дачи:
1) Я была одной из первых пайщиц и внесла почти больше всех пая (около 4 тысяч).
2) Мне негде держать самого дорогого и близкого мне человека – душевнобольную сестру, которая 8 мес. была в больнице и которую остро необходимо было взять в домашнюю обстановку.
3) ЦК партии в лице Щербакова знало мое положение, знало, что я бьюсь как рыба об лед, что я сама могу заболеть, что мне не удается из‑за этих двух условий писать. Щербаков лично и часто обещал, что моя дача будет отстроена в числе первых пяти и годна для зимы.
4) Но, уехав за границу, тов. Щербаков, по-видимому, не дал никаких распоряжений, так как последовала бумага от Литфонда: «Дачу Шагинян законсервировать»!
5) Я в это время была в командировках, работая для «Правды». И в то время, как я металась, никто не предупредил меня о том, что дача законсервирована.
6) Вернувшись в августе, я узнала, что дачи Леонова, Бахметьева, Ильенкова, Панферова, Малышкина, Беспалова, Бруно Ясенского достроены, а моя законсервирована. Между тем сестру уже невозможно было держать в больнице. Я метнулась в ЦК, в Литфонд, в результате мне «достроили» дачу, в которую я 1‑го перевезла сестру и в которой мы сейчас
погибаем.
Мы погибаем от сырости (все больны). Мы погибаем от расходов (я больше не имею денег, а дача наполовину не готова). Погибаем от бездорожья, от чудовищных неудобств, от беготни по пустякам, от рвачества рабочих. Что делать? Куда обратиться? Куда везти сестру?
Вячеслав Михайлович! Вы возглавляете могучую страну, которая нуждается в людях и нуждается в искусстве. Я еще могу дать прекрасные книги. Я рвусь к творчеству. Кому нужно, чтобы я погибла, не дав больше ничего? А жизнь моя сейчас –
ад,
и он кончится позорной «буржуазной» биографией погибшего человека, который мог бы еще жить и творить. Придумайте сами, что тут можно сделать!
Я могу только одно сказать – сама ничего не придумаю.
Если через 5 дней не получу ответа или какого-либо знака, что Вы это письмо получили, буду думать, что оно не дошло до Вас, и попытаюсь написать еще кому-либо.
Только взявшись за помощь нам, не поручайте ее тем самым людям и чиновникам, которые до сих пор не могли помочь, а сделайте это реально.
Ваша МАРИЭТТА ШАГИНЯН
1935 г.
16 сентября.
Ст. Переделкино «Дачный поселок Писателей».
Дача № 40
(почта не ходит!)
Москва, 9. Проезд МХАТ, д. 2, кв. 34 или комн. № 28 (моего мужа).
Телефон мужа 3-41-37.
Звонить лучше от 9 до 10 утра.