Страница 104 из 140
Неожиданно жизнь моя (выражусь для краткости)… активизировалась. Связи мои с некоторыми людьми на фронте, в залах, в каких-то глухих углах и в особенности на Западе оказались многочисленнее, прямее и проще, чем мог я предполагать даже в самых смелых мечтаниях. Это небывало и чудодейственно упростило и облегчило мою внутреннюю жизнь, строй мыслей, деятельность, задачи и так же сильно усложнило жизнь внешнюю. Она трудна в особенности потому, что от моего былого миролюбия и компанейства ничего не осталось. Не только никаких Тихоновых и большинства Союза нет для меня и я их отрицаю, но я не упускаю случая открыто и публично об этом заявлять. И они, разумеется, правы, что в долгу передо мной не остаются. Конечно, это соотношение сил неравное, но судьба моя определилась, и у меня нет выбора.
В этом же письме он говорил об окончательно оформившемся намерении писать роман:
Я немного писал своего нового, но теперь буду больше, роман в прозе, охватывающий время всей нашей жизни, не столько художественный, сколько содержательный. Напишу, наверное, большую статью о Блоке
385
[Письмо Б. Л. Пастернака Н. Я. Мандельштам [ноябрь 1945 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 421–422.]
.
Дальнейшее хорошо известно. За последующие десять лет Пастернак напишет роман «Доктор Живаго». Он окончит книгу к 1956 году, за четыре года до смерти.
В мае этого же года Александр Фадеев застрелится на втором этаже литфондовской дачи.
Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни
386
[Письма прошлых лет. О предсмертном письме А. А. Фадеева // Известия ЦК КПСС. 1990. № 10. С. 151.]
, —
написал он в знаменитой предсмертной записке, которую власти десятилетиями скрывали даже от родственников.
Исписавшийся, десятки лет прослуживший силам, которые теперь отказывались от него за ненадобностью, осознавший результат этого служения, Фадеев решил счеты счеты с жизнью. Первыми к нему поднялись Иванов и Федин, и Константин Александрович записал в дневнике: «Это была смерть римлянина»
387
[Федина Н. К. Переделкинские воспоминания. С. 34.]
.
Ровно неделю спустя на соседней даче Пастернак передаст машинопись романа «Доктор Живаго» за границу. При жизни автора роман будет переведен почти на три десятка языков и разойдется по миру стотысячными тиражами. В Переделкино полетят письма из десятков стран – от фермеров, детей, домохозяек, филологов, писателей, актеров, эмигрантов, пенсионеров…
На следующий день после присуждения Пастернаку Нобелевской премии по литературе, в октябре 1958 года, председатель Московского отделения Союза писателей Константин Федин придет к старому дачному другу, чтобы сказать ему, что от премии нужно отказаться. В этот день травля автора «Доктора Живаго» только набирала силу, готовились бичующие собрания и статьи – все это приведет к скорой болезни и смерти Пастернака. И в этот день Федин записал на листке бумаги (ворох листов бумаги в этот период заменил ему дневник):
Я весь в огне, который раздувают вокруг меня и который раздуваю я вместе с другими. Это эпоха сжигания талантов. Я служу годами любому выдуманному нашей общественностью делу, кроме дела своего таланта, а Пастернак за переводом по подстрочнику Словацкого!
388
[Константин Федин и его современники: из литературного наследия XX века. Кн. 2. С. 133.]
В последующие годы Федин возглавит Союз писателей, получит четыре ордена Ленина и даже будет выдвинут на Нобелевскую премию в 1968 году. Но это будут годы номенклатурной жизни, годы медленного угасания. Сколько было таких людей в советской литературе, в Переделкине? Свободные плодотворные 1920‑е годы юности сменились для них испытаниями 1930‑х и 1940‑х годов, в которых так трудно – почти невозможно – было не погибнуть, не сломаться и остаться верным себе.
История Переделкина, затронутая в этой книге, охватывает только пятнадцать лет, но этот период так наполнен событиями, что стоит нескольких десятилетий. Переделкинские дачи давно служат новым арендаторам, но дома-фрегаты и столетние сосны, эти молчаливые свидетели, хранят память о судьбах своих первых жильцов, «инженеров человеческих душ», жизнь которых испытывалась и проверялась в 1930‑е и 1940‑е годы.
Январь 2025. Переделкино