Полночный поезд

Скамейка

Дух смотрел, как юное «я» идет через парк.

Теперь он шел позади Уилбура с примерно той же скоростью. Он вышел на поляну. И тут увидел Мэгги. Она сидела с блокнотом для эскизов на коленях на скамейке, смотрящей на пруд и небольшой скалистый водопад.

Она так сосредоточилась на рисовании, что Уил-бур решил не беспокоить ее и прошел мимо. Между его экстравертной и интровертной сторонами разгорелся внутренний спор, и последняя победила. Мэгги казалась настолько погруженной в процесс, что он не сомневался, – мешать ей не стоит.

– Теперь ты меня не замечаешь?

В отличие от самого Уилбура, его Дух заметил ухмылку на ее лице, когда она это произнесла, не отрывая взгляда от блокнота.

– Нет, – нервно ответил Уилбур, останавливаясь. – Вовсе нет, – он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и это было похоже на встречу с солнцем. От нее ему стало тепло. – Привет, Мэгги.

– А, значит ты не узнал меня? Хотя несколько недель назад я поздоровалась с тобой в библиотеке. Я такая неприметная.

Дух видел, как его наивное шестнадцатилетнее лицо стало пунцовым.

– Вовсе нет.

Мэгги не сдержалась и рассмеялась.

– Я просто дурачусь. Не напрягайся. Такое вот у меня странное чувство юмора.

– Да нет. Все в порядке.

– Как дела?

– Хорошо. Даже отлично. Я только что устроился на работу. В книжный магазин.

– Потрясающе! – Засияла она.

– Ага, в «Багдейл». Да. Продавать книги куда лучше, чем работать на сталелитейном завода на Хоук-стрит.

– Уж это точно, – она прикрыла блокнот с эскизами, смущаясь своих рисунков. – Я люблю рисовать, но у меня не очень хорошо получается.

– Это я понять могу, – ответил Уилбур. – Иногда я пишу стихи, но точно не хотел бы, чтобы их кто-то прочитал.

– Жаль. А о чем твои стихи?

– Ой, обо всем на свете. О всякой ерунде. Облака. Вороны. Война. Как-то написал про «Всадников свободы»[15]. Ну про тех, которые в Америке.

– А-а-а, политика.

– Иногда да. Но, честно говоря, это очень неудачный стих.

Она тепло улыбнулась и подвинулась, чтобы Уилбур сел рядом. Получилось у нее очень непринужденно. Это качество, помимо прочих, очень ему в ней нравилось. То, как она всегда поддавалась желанию сделать неловкое нормальным. Забота в своем роде.

Она всегда была такой. Просто жила в гармонии с собой. Осознавала, что жизнь будет легче, если заботиться о людях. Она просто делала жизнь более естественной.

Они разговорились о всяком. О библиотеке и книжном магазине «Багдейл». О том, как оба хотят повидать мир. О том, как им вроде даже нравится, когда страшно: ей – от фильмов Альфреда Хичкока, ему – от книг Ширли Джексон. О том, как странно они иногда себя ощущают, чужими в собственном городе.

– Мне кажется, никто не хочет, чтобы мы думали, – сказала она, и он кивнул. – Просто делай, делай, делай. Никаких мыслей. Получай хорошие оценки. Одевайся опрятно. Боже, храни королеву. Потом иди работать секретаршей или стань домохозяйкой и всегда сиди дома, а парни вставайте у котлов. Я хочу посвятить жизнь искусству, понимаешь? Наблюдать, а не просто слушаться… Не знаю. Мне говорят, что с такими амбициями я далеко не уеду.

– А мне кажется, уедешь, – улыбнулся Уилбур.

Они обсудили книгу, которую оба любили, – «Вокруг света за восемьдесят дней».

– В детстве я мечтала именно об этом, – поделилась она с ним. – Хотела сбежать от правосудия и сесть на пароход до Гонконга, как Филеас Фогг.

– Тебе бы понадобился слуга.

– Ты мог бы стать моим слугой, дружище. Почему бы нет?

Они захихикали.

Потом говорили о подруге Мэгги по имени Клодетт, которая приехала в Шеффилд еще совсем маленькой вместе с родителями из места под названием Сент-Винсент на Карибах. И обсуждали старомодные взгляды.

– Но я думаю, что все изменится, – сказал Уил-бур. – Думаю, молодежь не такая, как старики. Серьезно. Мы другие. И дело не только в прическах. Думаю, тут что-то более глубокое. Думаю, мир будет лучше, когда мы повзрослеем. Моя учительница по литературе считает, что грядет революция.

– Не знаю, – ответила Мэгги. – Может, нам нравится так считать. А революция будет просто внутренней. Типа, мы научимся принимать себя. Типа, даже не знаю… вот деревья и вода. Мне нравится приходить сюда, потому что здесь все кажется более настоящим. Тебе не кажется, что мы не так уж сильно отличаемся от других животных? – Она указала на утку. – Становятся ли молодые утки лучше своих родителей? А что, если утка – это просто утка, а человек – просто человек, и мы меняемся не так сильно, как думаем? Утки продолжают крякать, а люди – беситься.

– Ого! А ты циник!

– Не знаю, Уилбур. Может, и так. Но все равно за этим всем забавно наблюдать.

Эмоции бурлили, как лава. Духу было сложно стоять и смотреть. Он чувствовал, что нужно вмешаться, но помнил, как Агнес велела ему не лезть. Кроме того, вряд ли у него получится, если она говорила правду.

Но какое же это странное чувство – быть там, смотреть назад. Так прекрасно, так ужасно, так невинно, так важно. Слушать их разговор было все равно что наблюдать, как кто-то изучает новый язык.

Начало чего-то. А они оба даже не подозревают об этом. На самом деле, они еще много лет не узнают. Но теперь он задумался. Он представил все их беседы за эти годы как огромное растение, разветвляющееся во все стороны, каждый разговор был разным, но являлся частью чего-то целого, выросшего из первого саженца на Глоссоп-роуд и пытающегося пробиться здесь сквозь землю.

– Мы слишком молоды, чтобы быть циничными.

– Ну, Уилбур, утка в шестнадцать уже старая, – сказала она. – Кря-кря.

Они рассмеялись, а потом немного помолчали.

– Скажи ей, – умолял Дух, но без толку. – Ну же, парень. Не нервничай. Пригласи на свидание. Нет в мире ничего проще, чем пригласить ее.

Наконец, Мэгги сказала:

– Моя мама всегда говорила, что у меня старая голова на молодых плечах. Утверждала, что во мне есть что-то особенное. Думаю, она права насчет старой головы. Мне шестнадцать, но в душе все шестьдесят пять. Еще она говорила, что жизнь проживается неправильно, наоборот. Чтобы извлечь максимум, нужна старая голова на молодом теле.

– У тебя мудрая мама.

Мэгги с печалью посмотрела на воду.

– Да. Была. Она умерла. Два года назад, – она закрыла глаза и слегка поморщилась, как будто вытаскивая острый осколок стекла из пятки. – Даже непонятно, из-за чего она умерла. Но ей было больно. В животе. Все перепробовали. Это было ужасно.

– Ох, соболезную.