Страница 70 из 78
Пауза. Я видела, как у Виктора напрягается челюсть. Он просчитывал — каждый возможный исход, каждое движение, каждую секунду. Дуэль — значит время. А времени не было: под ногами уже дважды дрогнул пол — едва заметно, как будто где-то далеко внизу что-то сдвинулось с места. Первые толчки. Изнанка начинала сыпаться, и если мы не успеем — всё будет кончено. Не для нас. Для всех.
— Хорошо, — сказал Виктор наконец, и в этом слове не было ничего хорошего. — Дуэль.
Я смотрела на старейшин. Семь пар глаз смотрели на нас — спокойно, почти скучающе. Ни страха, ни тревоги. Ни капли сомнения. Я думала, что увижу заложников — людей, которых держат под угрозой, которые сидят тут против воли. Но нет.
Они сидели как хозяева.
— Вы понимаете, что он с вами сделал? — спросила я, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала.
Один из старейшин — сухой, с белыми висками и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-то — поднял на меня взгляд.
— Мы всё понимаем, девочка.
— Он разрушает изнанку. Вы здесь, пока она падает. Вы его заложники, вы просто ещё не…
— Мы его партнёры, — перебил другой, помоложе, с тяжёлыми руками и квадратной челюстью. — Сила распределится между всеми. Поровну. Ты думаешь, мы не знаем, что делаем? Мы ждали этого дольше, чем ты живёшь.
Я смотрела на них. Они говорили об этом как о сделке с недвижимостью — спокойно, деловито, с лёгким оттенком нетерпения, как будто мы задерживали их ужин.
— Это апокалипсис, — сказала я. Слово прозвучало нелепо, слишком громко для этого зала, но я не могла подобрать другое. — Вы слышите землетрясение? Оно уже идёт. Изнанка падает на Москву. Дома, трубы, метро — всё это рухнет, когда она схлопнется. Погибнут люди. Погибнут оборотни. Там нет «поровну» — там просто конец.
Кто-то из старейшин усмехнулся. Коротко, сухо, как кашель.
— Люди, — повторил третий, старик с орденской планкой на лацкане, как будто слово было смешным. — Ты пришла сюда защищать людей, полукровка? Людей, которые сожгли бы тебя на костре, если бы знали, кто ты на самом деле?
— Человеческое дитя с медальоном, — подхватил сухой. — Артефакт выбрал тебя — это ошибка природы, а не привилегия. Ты не избранная, ты — случайность.
— Она слишком много говорит, — заметил кто-то в конце ряда.
Я открыла рот — и не успела.
Виктор сделал шаг вперёд. Один. Резкий, как удар хлыста.
— Ещё слово, — сказал он тихо, и в этом голосе не было ни капли человеческого, — и дуэль станет меньшей из ваших проблем.
Весемир чуть поднял руку — останавливающий жест, почти ленивый, как будто он управлял марионетками и просто перебирал нити.
— Ты бросаешь мне вызов, сын?
Виктор посмотрел на него. Долго. Так, что воздух между ними, казалось, начал плавиться.
— Ты не мой отец, — сказал он. — Ты никогда им не был, — пауза. — Да. Бросаю.
Весемир улыбнулся. По-настоящему — впервые за всё время. Уголки губ поднялись чуть выше, чем нужно, и я увидела в этой улыбке то, что пряталось под маской спокойствия все эти годы. Предвкушение.
— Я ждал этого, — сказал он тихо. — Очень долго ждал. Ты даже не представляешь, как долго.
Он расстегнул пальто. Под ним не было оружия — только тело. Идеальное. Слишком молодое для его лет, слишком гладкое, слишком плотное. Сила параллельного мира уже работала в нём — я чувствовала это даже отсюда, как жар от открытой печи. Он светился изнутри, и этот свет был неправильным.
Они сошлись в центре зала.
Весемир двигался красиво — экономно, без лишнего, каждое движение отточено за десятилетия. Он был старше, опытнее, и каждое его движение читалось как выверенная формула.
Виктор двигался иначе: быстро, непредсказуемо, короткими рывками, как будто тело думало отдельно от головы. Он был моложе, злее, и в каждом его ударе была личная обида, которую он носил в себе много лет.
Они оба знали друг друга — каждый удар читался на полсекунды раньше, чем падал. Это была не схватка незнакомцев. Это было что-то старое и очень личное. Что-то, что началось задолго до меня.
Виктор ударил первым. Весемир принял на предплечье, ушёл в сторону, достал локтем под рёбра. Виктор качнулся — не упал. Развернулся. Снова вперёд.
Я стояла у стены и считала секунды.
Виктор был быстрее. Это было видно даже мне — он уходил там, где Весемир ожидал попадания, бил туда, куда тот не смотрел. Ещё немного — и перевес стал бы очевидным. Ещё немного — и всё закончилось бы.
Весемир это тоже видел.
Он остановился. Выпрямился. Правая рука пошла в сторону — не к Виктору. Ко мне.
Я почувствовала это раньше, чем поняла. Медальон на шее резко потяжелел, как будто налился свинцом, и в ту же секунду что-то внутри — то тёплое, живое, белое, что жило где-то под рёбрами — дёрнулось и начало гаснуть. Как огонь, которому перекрыли воздух.
Артефакт. Он использовал артефакт прямо с меня — дистанционно, одним жестом. То, что я считала своей защитой, стало моей тюрьмой.
Виктор упал.
Не сразу — он сделал ещё полшага, попытался удержаться, но колени уже не держали. Он опустился на каменный пол главного зала медленно, как дерево, которое рубят правильно. Лёг на бок. Дышал — я слышала это через весь зал, тяжело и с хрипом, как будто каждое дыхание давалось ему с боем.
Весемир опустил руку.
— Дуэль окончена, — сказал он старейшинам, и в голосе его не было ни торжества, ни злости. Только удовлетворение. Как у человека, который закончил давно начатое дело.
Я смотрела на Виктора на полу. Потом — внутрь себя.
Моя белая волчица была там. Едва. Она лежала где-то в темноте под рёбрами, как раненая, и дышала так же тяжело, как Виктор. Артефакт тянул из неё силу — медленно, методично, как насос. Если я не остановлю это, волчица уйдёт навсегда. И тогда Весемир получит всё — мою силу, силу изнанки, абсолютную власть над кланом.
Весемир посмотрел на меня. Потом — на дверь.
Кивнул. Один раз, почти незаметно.
— Дверь открыта. Уходи. Медальон погаснет, ты станешь человеком, и всё это тебя больше не касается.
Я смотрела на него. Потом — на Виктора.
Он лежал на спине, лицо повёрнуто в сторону, одна рука вытянута по полу. Я видела, как поднимается и опускается его грудь — редко, с усилием. Он смотрел в пустоту, но я знала, что он видит меня. Даже сейчас.
Я вспомнила комнату за таинственной дверью. Фотографии. Даты. Папки, в которые он вкладывал листы годами. Я вспомнила письмо — его почерк, короткие строчки, и одну фразу, которую я перечитала трижды:
это всегда было твоим