Страница 4 из 55
3
Пятый этаж, отделение детской хирургии. Моё царство, мой второй дом. Если не сказать – первый.
– Людмила Дмитриевна, доброе утро! – Дежурный по отделению, Сидоров сразу же с порога налетел на меня с новостями. – Ночью поступили двое: девочка семи лет с острым аппендицитом и мальчик трех лет с паховой грыжей. Состояние обоих стабильное.
– Отлично. К обеду подготовьте для меня выписки. И проверьте, пожалуйста, наличие бланков МРТ-направлений в регистратуре, к полудню должна подойти партия.
А дальше обход. Ежедневный ритуал. Шла по палатам в окружении лечащих врачей – внимательных, чуть напряженных в моем присутствии. Первая заведующая отделения, которой нет еще и тридцати. И у некоторых мой возраст все еще вызывал недоверие. Но те, кто меня уже хорошо знают – те в курсе, на что я способна.
Сегодня среди коллег не было моего старшего, родного брата Лёши. Он укатил в долгожданный отпуск со своей подружкой.
Мой брат – лучший врач в нашей больнице. Без предвзятостей, он действительно в этом хорош.
Сегодня его отсутствие ощущалось особенно остро. Хотелось поделиться тем, что случилось. Конечно, он наверняка будет недоволен тем, что я отвлекаюсь за рулём и не использую видеорегистратор... Но, несмотря на все его причитания, он – единственный, кто способен оказать мне искреннюю и стопроцентную поддержку.
Закончив с обходом, решила ненадолго уединиться в своем кабинете.
Небольшая комната, заваленная бумагами, с компьютером, гигантским кактусом на подоконнике (подарок коллег) и старым, видавшим виды кожаным креслом. Только тут, в этом убежище, я смогла выдохнуть. Руки до сих пор слегка подрагивали.
Заварила чай, села в кресло, закрыла глаза и невольно вернулась на пару часов назад – искаженное злобой лицо женщины, бросившейся под колеса моей машины, ее обвинения и крики. Что я делала, если бы не мой сегодняшний спаситель?
А потом голос. Мужской, спокойный, уверенный: «Успокойтесь». Меня пробрало мурашками до самого нутра. Удивительно, как кто-то может обладать такой силой, что даже через воспоминания его голос действует.
Мысли, вроде бы, вертелись вокруг работы, планов, невыполненных поручений. Но краем сознания, упрямо и навязчиво, в них всплывал Мельников.
Его помощь с мошенницей была быстрой, решительной и… странной.
А это его: «Потом поблагодарите». Что это значит – «потом»? И почему «потом»? Его помощь не была безвозмездной акцией?
А какой у него взгляд! Не благородная усталость, которую показывают в телерепортажах, а что-то другое. Взгляд мужской, тяжелый, пронизывающий, будто ощупывающий.
Из этих размышлений меня вырвал стук в дверь.
В кабинет зашел Арсений Решетников, наш хирург.
– Людмила Дмитриевна, по поводу Макарова. Я считаю, нужно перенести операцию на четверг. В среду у него запланирован последний курс антибиотиков, и я хочу увидеть окончательную реакцию.
Я взяла график, стараясь смотреть на бумагу, а не на него.
– Перенести на четверг значит сдвинуть весь день. У Петровой операция в тот день уже стоит. Она не может ждать, её случай более острый.
– Петрову можно начать раньше. Если мы начнем в семь, а не в девять, как обычно, то к десяти освободим операционную. Макарова можно взять в одиннадцать. Я готов начать в семь.
Он готов начинать в семь. Всегда готов. Он никогда не говорит о переработках, просто делает.
Сердце сделало глупый, лишний удар. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он был сосредоточен на графике, на проблеме.
В его глазах не было того пронизывающего оценивания, как у Мельников. В нем была только профессиональная ясность и усталость.
– Хорошо, – сказала я, стараясь звучать отстраненно и официально. – Согласовано. Измените график, проинформируйте родителей Макарова и предупредите Петрову, что мы начинаем в семь. Её нужно подготовить к шести.
– Сделаю, – ответил он просто и вышел, оставив легкий запах антисептика и тихое, привычное опустошение, которое всегда приходило после его ухода.
Комната снова стала просто комнатой, а не пространством, где находился он. Я потянулась к чашке, отпила. Чай был уже холодным.
К вечеру ко мне заглянула Алина поболтать. Наш анестезиолог и по совместительству моя подруга. Я рассказала ей вкратце о том, что у меня произошло утром и получила уйму наставлений о том, как можно и нельзя ездить за рулем. Что я говорила о брате? Отзываю слова о нем, как о моем личном голосе разума и торжественно передаю это звание своей подруге.
Закончив с расспросами о Мельникове и мошеннице, Алина вспомнила зачем ко мне заглянула и перешла к сути.
– Чуть не забыла! Все, утвердили. Твоего братца, Кораблёва, ждут на следующей неделе в Питере. Он уже вернется с отпуска к тому моменту?
Я глянула на календарь.
– По моим подсчетам – да. В среду.
В воздухе повисла пауза.
– А почему Решетников не хочет поехать?
Я махнула рукой, изображая равнодушие, надеясь, что жест получится небрежным, а не судорожным.
– Что-то про семейные обстоятельства сказал, – в голосе прозвучала горечь, которую я не смогла сдержать.
Алина прищурилась. Она знала как мне нравится наш красавец-хирург, и уже давно.
Он был уже несколько лет в состоянии «скоро разведемся» со своей женой. И всё никак.
Его жена была потрясающей – умной, яркой. И я ни в коем случае не собиралась лезть и портить им жизнь.
Это была твердая, незыблемая позиция, мой личный этический кодекс.
Поэтому страдала молча, тихо и больно. Сердцу, как известно, не прикажешь. Оно жило по своим законам, глупым и упрямым.
Конец рабочего дня выдался тяжелым. Собралась, закрыла кабинет, нажала кнопку лифта, и когда двери разъехались, внутри уже стоял Решетников. Кивнул коротко, почти формально.
Это были самые долгие пять этажей в моей жизни!
Хотелось сказать что-то легкое, о работе, о погоде, но боялась, что голос дрогнет, выдаст всё.
Лифт мягко остановился, и мы вышли в вестибюль основного входа почти синхронно.
Мы направились к выходу, и в этот момент у него в кармане зазвонил телефон. Он замедлил шаг, достал трубку, и я невольно увидела подсвеченный экран. Яркая, счастливая фотография – он, она на фоне гор.
Сердце резко, болезненно сжалось.