Образцовая жена для мэра

22

Восемь лет – это не просто срок. Это приговор к долгой, изощренной лжи.

Это возраст, когда Анечка пойдет в школу и станет взрослой девушкой. Это тысячи публичных взглядов, сотни мероприятий, бесконечные улыбки в камеру, которые к концу дня будут сводить скулы.

Это жизнь, разделенная на «при людях» и «наедине с собой» в чужом доме.

Это – моя молодость, превращенная в декорацию для его политической карьеры.

Масштаб обмана, в который мне предлагалось погрузиться с головой, накрыл волной тошнотворного холода.

– Это в случае, если мою кандидатуру изберут и если я решу идти на второй срок, – быстро, почти механически поправил он. – Опять же, вторые выборы тоже нужно выиграть… Вероятность…

– Не важно, – перебила я. – Важен сам принцип. Я бы это время отсидела за то, что «оптимизировала» бюджет строительной компании на пару миллионов, – и вышла бы с чистой совестью. Там был бы четкий срок. И я была бы там собой, пусть и за решеткой. А здесь… Здесь я должна буду исчезнуть. На восемь лет.

Мельников молчал несколько секунд. Он смотрел не на меня, а на договор, будто заново оценивая написанное.

Когда он заговорил, в его тоне не было прежней железной уверенности. Была усталая, но настойчивая убежденность.

– Вы не исчезнете. Это ключевое условие, которое я готов прописать отдельным пунктом. Вы останетесь собой. Людмилой Дмитриевной. Заведующей хирургией в лучше детской больнице города. Просто… в определенные часы вам придется надевать другой костюм и играть другую роль. Как актриса, выходящая на сцену. Разве вы, работая с детьми, не примеряете на себя разные роли – строгого учителя, понимающего друга, рассказчика?

– Это не сравнить, – прошептала я. – Я не смогу строить свою личную жизнь. А вдруг я влюблюсь в кого-то?

– Вы же сказали, что уже любите.

Туше.

Я не стала объяснять, что человек, в которого я влюблена мне недоступен. Я уже больше пяти лет в него безответно влюблена. Добавь еще три года – и тот же срок.

– А если я захочу своих детей? Настоящих отношений? А как же… интим, простите, мне ведь даже интрижку заводить нельзя, а вдруг об этом прознают!

– Нет, нельзя! – согласился он неожиданно резко. – Это… неприемлемо. Я вас… понимаю. Но я прошу вас взглянуть на это не только как на тюрьму. Как на… миссию.

Я фыркнула, но он продолжал настойчиво.

– Реабилитационный центр – не просто строчка в моей предвыборной программе. Он нужен. Отчаянно. Сотням семей. И чтобы его достроить и оснастить, мне нужен мандат доверия. Мне нужна победа. А для победы мне нужен правильный, безупречный образ. Образ стабильного, надежного, «осевшего» человека. Одинокий политик – это мишень для сплетен о нестабильности, о скрытых пороках, о чем угодно. Семья – это щит. Щит, за которым можно делать реальное дело. Эти восемь лет… вы будете не просто моей фиктивной женой. Вы будете – пусть и формально – частью проекта, который изменит жизнь этого города к лучшему. Ваше участие даст этому проекту шанс.

В его глазах горел тот самый фанатичный огонь, который я раньше принимала за холодный расчет.

– Я не прошу вас делать это для меня. Ради бога. Делайте это для Ани. Ей нужна стабильность. Ей нужна защита от этого цирка. А вы эту защиту ей дадите. Вы уже даете. И делайте это для тех детей, которые смогут получить помощь в этом центре. Ваша «отсидка», как вы это называете, может спасти кому-то жизнь. Дать шанс.

Он подошел ближе, но не нарушая дистанции. Его голос стал тише, почти исповедальным.

– Я знаю, что прошу невозможного. Знаю, что это эгоистично. Но я также знаю, что вы – сильный человек. Не каждый смог бы так держаться сегодня на льду. Не каждый смог бы так смотреть мне в глаза сейчас. Не каждый бы бросил мне вызов. Мне нужен именно такой человек рядом. Не кукла. Не наемная актриса. А достойный союзник. Который понимает цену и… возможно, когда-нибудь увидит и смысл.

Он снова посмотрел на документ.

– Отдельный пункт. О вашей свободе. Внутри этого… проекта. Ваше личное время, ваши личные пространства в доме, ваши встречи с друзьями – все это будет неприкосновенно. Я обеспечу вам максимальную автономию. Вы не будете привязаны ко мне двадцать четыре часа в сутки. Только когда этого требует протокол. И в конце срока, какой бы он ни был, вы получите не просто расчет. Вы получите рекомендации, поддержку, стартовый капитал для любого дела, которое захотите начать. Вы выйдете из этой истории не с пустыми руками и не с испорченной репутацией, а как уважаемый человек, сделавший сложный, благородный выбор.

Он умолк, дав мне впитать его слова. Он не уговаривал сладкими обещаниями. Он взвешивал на чашу весов моего отчаяния груз ответственности, долга и даже какой-то извращенной чести.

И самое страшное было в том, что эта чаша начинала перевешивать. Потому что за один день я уже пару раз увидела в нем не политика, а того самого отца, который боялся за свою дочь. И того человека, который, возможно, сам был заложником созданного им самим образа. А еще очень… и очень привлекательного мужчину.

– А если я захочу уйти раньше? Если для меня это будет невыносимо, вы меня отпустите?

– Я пропишу это отдельным пунктом. Я вам обещаю. Вы сможете уйти, если для вас это станет «тюрьмой», как вы сказали.

– Тогда пропишите прямо сейчас, – вздохнула я.

Он быстро нашел пункт, написал несколько предложений на полях и поставил рядом свою подпись.

– В ближайшее время, я переделаю чистовой, итоговый вариант с поправками.

– Если это правда, если вы не лжете и я буду иметь возможность уйти – я подпишу.

– Будете. Даю вам слово.

Тогда я кивнула и поставила свою подпись на всех страницах.

Глаза Мельникова надо было видеть.

Он не засмеялся от победы. Не выдохнул с облегчением. Не бросил взгляд на подпись с холодным удовлетворением. Он просто смотрел на меня.

И этот взгляд был совершенно не похож на все те, которые я видела у него до этого – оценивающие, расчетливые, уверенные, даже искренне заинтересованные в тот момент на льду.

Сейчас в его глазах было что-то другое. Глубокое и тихое. Он видел женщину, которая, сжав зубы, принимала на себя груз его судьбы. Он видел мое смятение, мой страх перед восемью годами притворства, и мое – все же – решение.

И он был восхищен.

Это не было показным. Он не сказал ни слова. Но его лицо, обычно замкнутое и контролируемое, стало мягче.