Страница 87 из 110
Вдруг к ней подбежала Юнь Цюэ, присела рядом и достала из-за пазухи несколько цветов. На лепестках еще блестели капли росы, наполняя воздух слабым ароматом. Глядя на цветы, девочки вдруг ощутили – даже в этой тьме есть проблеск жизни. И когда Юнь Цюэ улыбнулась, ее собственные губы, окоченевшие от ледяного дождя, дрогнули в ответ. Боль на мгновение отступила.
* * *
Голос Юнь Вэйшань звучал тихо и мягко; их истории, хоть и разные, вели к одному финалу.
Юнь Вэйшань неосознанно прижала руку к груди, словно там внезапно образовалась пустота. В ее взгляде читалось болезненное сожаление:
– Но жизнь дается только один раз. Ее стоит прожить по-своему. Жаворонок
[71]
[«Полевой жаворонок» – абсолютно синонимичен имени ее названой сестры Юнь Цюэ.]
должен петь в тихой долине, слушать шум дождя, вдыхать цветочный аромат, а не надрывать горло в железной клетке, стремясь угодить хозяину. Вот почему я сказала матери: я хочу жить ради себя, не желаю быть чьей-либо вещью…
«Жить ради себя?..» – лицо Юнь Вэйшань исказила судорожная улыбка.
* * *
В Уфэн она тоже совершала ошибки и бунтовала. Резко развернувшись, Ханья Сы сделал ей подсечку, и ножны его меча со всей силы ударили ее под колено. Юнь Вэйшань тут же рухнула на землю, скривившись от боли, на губах появилась кровь. Меч Ханья Сы прижался к ее щеке: «Какое право у тебя говорить “нет”?»
«Если у меня нет на это права, то зачем я все это время так упорно тренировалась?» – со злобой бросила она.
«Ты тренируешься как раз для того, чтобы однажды сказать “нет” другим».
* * *
Пелена далекого прошлого смыла прежнее упрямство и злобу. Гун Цзыюй не заметил мимолетную тень на ее лице.
Он лишь тяжело вздохнул, услышав желание жить ради себя:
– Вот почему ты все время хотела сбежать из Гунмэнь…
Глаза Юнь Вэйшань сверкнули. Она продолжила:
– Но потом я поняла: мать просто переживала, что в нашей семье остались одни женщины и больше некому было защитить нас. Она боялась, что в будущем меня будут обижать…
Она не хотела вновь бередить эти, казалось бы, давно зажившие раны. Но холодные слова и жестокая правда продолжали остро вонзаться в самое сердце, будто невидимая заноза: не разглядеть, не вытащить, но боль от нее реальна.
* * *
Ханья Сы сказал ей тогда: «Твоя жизнь принадлежит Уфэн. Твои навыки и способности были даны тебе Уфэн. Пока ты жива, должна приносить пользу организации. Даже твоя смерть должна быть полезна Уфэн».
Тогда она столь же бесстрастно ответила: «Я не могу распоряжаться своей жизнью, но, по крайней мере, могу умереть как хочу».
«Можешь. Но не осмелишься».
«Почему это?»
«Потому что у тебя есть Юнь Цюэ… Пока в этом мире есть те, кого ты любишь, ты не осмелишься. Если хочешь, чтобы у тебя не было слабостей, никогда никого не люби».
Нет любви – нет слабостей.
Выжить могут только сильнейшие.
* * *
Окно комнаты Шангуань Цянь в павильоне Цзюэ было плотно закрыто. Ветер уже стих. Холодный пот на ее теле наконец высох. Тонкая мокрая одежда прилипала к коже, заставляя зябко ежиться.
Шангуань Цянь чувствовала, что внутренний жар немного ослаб. Она рассеянно опустила взгляд на пальцы – она так сильно сжимала кулаки, что на коже остались кровавые полумесяцы от ногтей.
Это напомнило ей: тогда Ханья Ци бинтовал ее окровавленные руки. Она победила уже в который раз, перед глазами стояла красная пелена. Шангуань Цянь тогда с гордостью заявила, что у нее нет слабостей, ведь она никого не любит. Девушка ожидала похвалы, но ее не последовало. Ханья Ци пальцем вытер кровь у ее рта, а затем медленно провел по ее губам – алый оттенок на бледной коже выглядел пугающе чарующим. Он сказал тогда: «Ты любишь себя».
* * *
Ветер стал мягче, и вместе с ним в сердце вернулся покой.
Глаза Юнь Вэйшань слегка покраснели, но в них наконец промелькнула давно ушедшая надежда.
– В глазах матери кровавый и жестокий цзянху был слишком опасен для слабой девушки, а Гунмэнь казалась ей самой надежной опорой.
Гунмэнь… и правда была ее последним шансом. Ханья Сы пообещал ей тогда: «Как только ты выполнишь эту миссию, сможешь покинуть Уфэн и жить так, как пожелаешь».
Юнь Вэйшань ущипнула себя за пальцы, будто изо всех сил старалась ухватиться за что-то, что нельзя отпустить.
Наконец она печально улыбнулась:
– На самом деле забота родителей – будто весенний ночной дождь: беззвучно орошает все вокруг. Мать, хоть и была строга, заметив мою угрюмость, все равно старалась достать для меня какие-то модные безделушки из внешнего мира, чтобы я повеселела…
Когда ее тело было покрыто ранами, кто-то всегда приходил к ней на помощь. Трудно залечить душевные раны, но телесные заживают легче. В галерее Уфэн Ханья Сы передал Юнь Цюэ баночку с лекарством. Юнь Вэйшань тогда лежала на полу тренировочного зала, на ее теле были свежие кровоточащие раны, а губы потрескались. Именно Юнь Цюэ приподняла ее и начала наносить лекарство на поврежденную кожу.
Суставы Юнь Вэйшань вдруг кольнула боль – оказывается, она слишком сильно сжала кулаки. Она медленно разжала пальцы. Лицо ее расслабилось, будто вся боль в сердце рассеялась, растворилась в ночном ветре.
Закончив рассказ, она увидела, что Гун Цзыюй, подперев подбородок рукой, задумчиво смотрит на нее. Тогда она добавила:
– Родители заставляют нас взрослеть не потому, что этого хотят… Они лишь надеются, что до того, как их не станет, мы успеем чему-то научиться. Что мы сможем занять свое место в мире… В глубине души они надеются, что мы навсегда останемся детьми…
Гун Цзыюй по-прежнему хранил молчание. Юнь Вэйшань напряглась.
– Я снова наговорила что-то не то?
Грусть в сердце Гун Цзыюя давно уже рассеялась, и он улыбнулся:
– Совсем нет… Мне нравится слушать твои рассказы о прошлом, рассказы о внешнем мире…
– Вы никогда не бывали за пределами долины? – осторожно спросила она.
Взгляд Гун Цзыюя потух.
– Нет.
– Тогда… когда появится возможность, мы с вами куда-нибудь поедем. Вместе посмотрим на внешний мир.
– Да! – мгновенно согласился он, но в следующее мгновение свет в его глазах потух, а по спине побежали мурашки. – Только вот моя спина…
– А? – непонимающе переспросила Юнь Вэйшань.
Гун Цзыюй быстро отвел взгляд и сменил тему:
– Я имею в виду, что раз я взвалил на спину бремя Владыки клинка, то, возможно, не обладаю такой свободой…
Повисла долгая пауза.