Страница 61 из 110
– И интереснее, чем я себе представлял. – Его голос был слишком тих, и Гун Юаньчжи не расслышал. А Гун Шанцзюэ уже вернулся к обычному тону: – Кстати, когда вернешься, тщательно проверь все клинки в своем мешочке. Если я не ошибаюсь, кто-то уже успел их подменить.
– Ты имеешь в виду?..
В ночной тиши раздались резкие звуки:
– Внутри Гунмэнь скрывается еще один шпион Уфэн.
* * *
В комнате курились благовония, а чай давно остыл. Гун Шанцзюэ сидел за столом, при свете свечи разглядывая нефритовую подвеску, словно сохранившую легкий аромат женской пудры.
Прохладный нефрит казался теплым в холодной ладони.
В ушах его все еще звучал дрожащий голос Шангуань Цянь: «Оказывается, второй господин Гун Шанцзюэ уже и не помнит. Это ведь ваша подвеска».
Гун Шанцзюэ провел пальцами по теплому нефриту, затем прикрепил подвеску к своему поясу и закрыл глаза, погрузившись в воспоминания. В тусклом свете его лицо было неразличимо.
* * *
В такую же холодную ночь, в узком переулке Шангуань Цянь дрожала, прижавшись к каменной стене. Перед ней маячили зловещие силуэты. К ней на помощь пришел всадник, взмахнул кнутом – громкий хлопок, и несколько бродяг тут же вскрикнули от боли, разбегаясь в панике в разные стороны.
Всадник бесстрастно взглянул вниз, мельком оглядел Шангуань Цянь, а после умчался прочь, оставив за собой лишь клубы пыли.
На земле осталась нефритовая подвеска. Шангуань Цянь подняла ее, глядя, как черная фигура растворяется в ночи.
* * *
Только что в покоях девушка опустила глаза и ответила Гун Шанцзюэ: «Четыре года назад, на Празднике фонарей
[53]
[Традиционный китайский фестиваль, проводимый пятнадцатого числа первого лунного месяца и знаменующий конец новогодних празднований.]
, по дороге домой на меня напали подлые люди. Эта подвеска – ваша. Вы ее обронили, когда спасли меня. Я всегда хотела отблагодарить вас…»
Гун Шанцзюэ сохранял невозмутимость, его голос звучал монотонно и безжизненно, словно застоявшаяся вода: «Не стоит. Я лишь убрал тех, кто мешал мне проехать. Я не собирался вас спасать, это всего лишь совпадение. Барышне Шангуань не стоило так беспокоиться».
Шангуань Цянь попыталась приблизиться к нему, словно сквозь метель несла в руках едва теплящийся огонек.
«Даже если второй господин Гун Шанцзюэ спас меня случайно, вы помогли мне сохранить самое важное для женщины – честь. Мое сердце всегда принадлежало вам, но я не смела и мечтать о встрече с вами, считая, что мы как небо и земля. Не думала, что однажды смогу выйти замуж за второго молодого господина…»
Перед ним стояла девушка в нижних одеждах, но ее взгляд излучал неожиданное тепло. Однако Гун Шанцзюэ оставался невозмутимым. «Обручиться, – поправил он ее, а затем скользнул оценивающим взглядом: – Гунмэнь – большая секта, не бродите где попало. Помните свое место – подобающее место. Не стоит идти неправильным путем».
В глазах Шангуань Цянь погасла последняя надежда. Она покорно опустила голову: «Как прикажет молодой господин Цзюэ».
* * *
Стояла глубокая ночь, и все давно спали.
В своих покоях Юнь Вэйшань осторожно пригладила постель. Она в очередной раз осмотрела помещение, а потом открыла окно и выглянула во двор: стражи с фонарями и мечами патрулировали территорию.
Вдали, на деревьях, были скрытые наблюдательные посты, с которых лучники следили за всем происходящим в секте.
Юнь Вэйшань опустила голову, запоминая детали.
* * *
Гун Цзыюй лежал в постели. Он хмурился, а на лбу выступила испарина – сон явно был неспокойным. Дыхание становилось все более прерывистым, в видениях мелькали тени.
Ему снилось, как он, семилетний, бежал с пирожным к младшему брату.
Малыш Гун Юаньчжи уже в те годы высокомерно надувал губы и заносчиво смотрел на всех вокруг.
«Это пирожное дала мне старшая сестрица Цзышан, оно очень вкусное. Давай обменяемся: я тебе его, а ты мне покажешь свою бабочку, хорошо?»
Мальчишка злобно отказал: «Не хочу!»
Гун Цзыюй снова заискивающе попробовал разговорить брата: «Папа говорит, что мы братья, а братья должны делиться самым лучшим».
Гун Юаньчжи развернулся и побежал прочь: «Я не стану делиться с приемышем!»
В его затылок прилетело пирожное.
Семилетний Гун Цзыюй просто хотел посмотреть на бабочку, но в ответ услышал оскорбление. «Я не приемыш! Старший брат сказал, что я не приемыш!» По его маленькому лицу текли слезы. С мокрыми глазами он прибежал к матери и уткнулся в ее объятия: «Мама… они говорят, что я… что я…»
Лицо матери уже стерлось из его памяти. Гун Цзыюй смутно помнил, что она была красивой, с изящными шпильками в волосах, с благородной осанкой. Но ее глаза всегда были отстраненными, словно ее ничто не трогало. Она смотрела в окно, погруженная в мысли.
Госпожа Лань не наклонилась, чтобы утешить сына, лишь равнодушно пожала плечами: «Ты же мальчик, как ты можешь плакать по любому поводу?»
Видя, что он все еще всхлипывает, мать взяла маску. Яркая, блестящая, с изящными узорами, покрытая цветной глазурью, она полностью скрыла его маленькое личико.
Только тогда мать заметила царапину на его руке: «Если поранился, нужно сходить в лечебницу», – словно заученной фразой пробормотала она.
«Я не хочу идти в павильон Чжи! Гун Юаньчжи назвал меня приемышем, я не хочу с ним играть!»
Мать нахмурила свои изящные брови. Не сказав ни слова, она встала и вышла. Малыш сорвал маску и снова разрыдался: «Мама! Мама!» Но никто не ответил. Казалось, что пошел снег, но хрупкая фигура не останавливалась. Он разрыдался еще сильнее.
Наконец вокруг будто потеплело – его подхватили большие руки. Отец нежно обнял его. «Кто заставил тебя плакать? Я его строго накажу».
Гун Цзыюй уже не держал зла на брата, лишь с недоумением смотрел, как мать растворяется в снежной метели.
«Папа, почему мама не обращает на меня внимания?»
Отец горько усмехнулся: «Здесь я тебе не могу помочь. Ведь твоя мама… не обращает внимания и на меня».
Позже, когда Гун Цзыюй немного подрос, то сидел на ступенях у входа в павильон Юй в белых траурных одеждах. Мать ушла из жизни – казалось, ее дух растворился в одном из тех обычных снежных дней.
Старший брат Гун Хуаньюй присел рядом.
«Братец… мама… она…» – Он закусил губу, стараясь не разрыдаться, но слезы все равно текли по щекам. Он достал из-за пазухи яркую маску и надел ее.
«Что это?» – с любопытством спросил Гун Хуаньюй.