Страница 9 из 83
4
Внутренности мощнейшего в мире телескопа похожи на собор древней религии двадцатого века. Я чуть было не оставил ИЭ плавать снаружи – привык к ее строгому запрету. Но вспоминаю, что она умерла, и вхожу. Поднимаюсь на цилиндрический пьедестал сканера и усмехаюсь, вспомнив, как ненавидела эту штуковину Акира. Она, встав на узкую площадку, с прищуром разглядывала вращающиеся вокруг тела голубые неоновые кольца. Теперь никаких голубых колец не загорается. Аппарат внутреннего и наружного сканирования тела, вероятно, в нерабочем состоянии – как и я. Сойдя с пьедестала, я выхожу на середину величественного помещения. Стул перед окуляром – складной, из стали, на таком удобно не посидишь. Вдоль стен каталожные шкафчики, они битком набиты настоящей бумагой – тех времен, когда можно было безнаказанно валить деревья. Теперь за рубку столетнего или более старого дерева наглого лесоруба наказывают как за убийство – будто он пристрелил бабульку на улице. Улица – теперь фигуральное выражение. Резиновые шины остались только в памяти моих сверстников. Наши собственные шины давно протерлись насквозь о покрытия из стали, фибергласа и вискозы, кое-как связывающие нас между собой.
Оглядывая комнату, я нахожу глазами ее стол под табличкой: «С ИЭ вход запрещен». Он прежний и стоит на том же месте. Деревянный письменный стол, ящички с ручками. Плоский экран – смешно подумать, что называлось плоским сто лет назад – висит сверху. К нему подключен пульт дистанционного управления – ручной, не то что сейчас. На столе кнопочный телефон. Ее детская фотография, где она снята на игровой площадке – единственное свидетельство, что она когда-то была ребенком, – пропала. Рядом со столом взвод медботов. Справа школьная доска, на ней меловые призраки небрежно стертых вычислений, в которых я даже не пытаюсь разобраться. На полочке под доской засохшая тряпка для мела. Акира вечно боялась, что кто-нибудь выкрадет ее работы. Попытается осуществить то, что только она способна сделать как надо. Что ее работы используют как оружие. Может быть, потому-то она так скоро мне доверилась. Поняла, что я ни черта не разберу в ее меловых каракулях.
Но удивительнее всего не этот старомодный кабинет, не доска. А огороженный бархатным канатиком концертный рояль. Прежде я его здесь не видел. Оставив его на потом, я подхожу к столу и берусь за ручку ящика. И медлю. Впервые за многие годы мне неловко вторгаться в чужую жизнь. Как будто я касаюсь имущества святой. Я открываю ящик. Там пусто. Я оглядываюсь. Никакой зелени. Не то чтобы я ожидал ее увидеть. Все не так просто. Придется поработать головой, найти дорогу через то, что Акира назвала бы темной материей – подразумевая скорее космос, чем след, – такая и в небесах заполняет просветы между вихрями галактик.
Меня и в старые времена, с тех пор как Аскалон сделал свое дело, сюда не приглашали. Наверное, у каждого есть святыни, которыми без крайней нужды не станешь делиться. Это ее личная комната. Для нее личное было связано с работой. Здесь никаких следов той Акиры Кимуры, что предъявляли публике: ни голограмм ее бесчисленных наград, ни снимков ее бесед со всеми главами государств за последние сорок лет. Потому так странно выглядит рояль, который никак не мог быть связан с ее работой. Мне становится смешно при мысли, что самый крупный предмет в этой комнате напоминает о ее величайшем, если не единственном в жизни провале. Знать бы, зачем она велела взгромоздить сюда эту махину.
Я приказываю ИЭ из наплечного кармашка все записывать – и чувствую себя насильником, ведь никаким ИЭ сюда ходу не было. Шар зависает в воздухе, сканирует и напоминает мне, что я забыл принять таблетки от боли и для памяти. Только таблеток для памяти и не хватало! Я впервые за долгий срок что-то чувствую. И чувство это не из приятных. Обычно к этому часу я скисаю, а сегодня весь как натянутая струна. Грустно думать, что меня взбодрила смерть старого друга. На вершине горы с улетучившимся из памяти туземным названием ее смерть накачивает меня жизнью.
Я все не могу оторвать глаз от рояля. Подхожу к латунному столбику, отцепляю бархатный канатик. И подскакиваю от звука ожившего пылесоса. Он зависает над резиновым покрытием пола – машинка, у которой в механических мозгах одно-единственное дело. Глядя на него, я вспоминаю ответ Акиры всем отрицателям и пророкам, что предсказывали беду от ее Аскалона. Кое-кого напугал предмет, способный так точно рассчитывать собственную траекторию. Ему даже Акира не требовалась, чтобы спустить курок. Аскалон все должен был сделать сам. Людей это пугало. А Акира сказала, что нет никаких причин опасаться искусственного интеллекта. Мы с ним знакомы не первый век – с машинами, что делают какую-нибудь работу за человека и порой намного-намного лучше него. Но ни один ИИ и близко не сравнится с человеческим разумом. Не бойтесь Аскалона, говорила она. Скажите спасибо, что эта машина сумеет точнейшим образом исполнить за нас свою единственную задачу.
Я подсаживаюсь к роялю, а пылесос замирает. Каково было Акире играть перед множеством людей, позоря свою маму? Мне всегда трудно было представить Акиру ребенком. В голове всплывал один образ – и не тот, что я видел на пропавшей с ее стола фотографии. Мне представлялась девочка в лабораторном халате, подобно Афине, родившаяся из головы своего отца. Посмеявшись над собой и вздохнув, я трогаю клавиши. Засмотревшись на клавиатуру, пытаюсь вспомнить, какую песню играл Акире в том баре пятьдесят лет назад.
И тут я их вижу. Струйки дымком пробиваются между клавишами – тончайшие, почти невидимые. Я нажимаю одну клавишу, взметаю дымки будто пылинки. Я наигрываю ту песню, что играл при нашей первой встрече. Старый джаз, полный грустных импровизаций. Я закрываю глаза. Чувствую слезы и знаю, что они бесцветные, совсем прозрачные.
А потом я замечаю, что рояль играет сам собой.