Страница 10 из 83
Я встаю, отступаю на шаг. Он продолжает мою песню, но понемногу она переходит в другую. Этой я раньше не слышал. Музыка окрашивается красным. Ко мне устремляется поток слов и чисел. Какой он быстрый. Клавиши колеблются со скоростью, не доступной человеку. Я изо всех сил вслушиваюсь, пытаясь запомнить этот шквал красных букв и цифр. Невозможно. Вот когда я жалею, что не принял таблеток для памяти. Мой ИЭ этих букв не запишет, потому что никто, даже мой механический заменитель мозга, их не видит. Инструкция! Я заставляю себя успокоиться и вспомнить, что это музыка. Буквы и цифры моему ИЭ недоступны, но музыку он запишет. Я успокаиваюсь. Повторяется припев. Часть нот проникает в меня. Музыка безумно сложная. Акире такую сложную не сочинить. Кто-то ей написал – только зачем? Или это ее дзисей – предсмертное стихотворение? Такое же сложное, недоступное чужому пониманию, как и ее работа.
Телескоп издает стон. Я приказываю ИЭ сосредоточится на музыке, а сам подхожу к окуляру. По пути чуть не спотыкаюсь о бархатный канатик. И браню себя. Наружный объектив излучает зеленый свет. Я первым делом должен был заглянуть в этот треклятый телескоп. А я поддался эмоциям. Забыл об инструкциях, как час назад, в пентхаусе, когда пытался расколоть твердый азот карманным ножичком. Кроме того, в телескоп и раньше не дозволялось заглядывать никому, кроме Акиры. Не помню, чтобы я хоть раз в него смотрел.
При моем приближении телескоп перестает стонать. Правым глазом я заглядываю в окуляр.
Он направлен на Землю – на лавовые глыбы в неполных пятидесяти милях отсюда. На огромном базальтовом поле выделяется одинокое мраморное надгробие с надписью катаканой. Перед надгробием лежат свежие цветы. С первого взгляда они кажутся буровато-желтыми, но когда песня подходит к припеву, цветы наливаются красным.
Я не успеваю задуматься, что это значит. Рояль смолкает. Снаружи голоса. Телескоп со стоном поворачивается в прежнюю позицию.
Входит шеф с двумя капралами. Шеф из тех, кто превращает растительность на лице в доказательство мужественности. Его огромная борода как всегда безупречно подстрижена. Такая борода достойна учителя старой воскресной школы – она выпячивается, зрительно удлиняя подбородок, и скрывает туго застегнутый синий воротничок.
– Тебе было сказано не входить, – говорит он.
Мне так и хочется сграбастать его за эту нелепую бороду и оторвать ее.
– Рано или поздно я бы все равно здесь оказался.
– А теперь выходи вместе с нами.
За мной плывет полицейский дрон. Ясно без слов: я подозреваемый. Я опускаю руки, подставляю их под наручники. Магнитные кольца охватывают и стягивают запястья.
– Если вы думаете, что это сделал я, вы сбрендили, шеф.
Он пожимает плечами.
– Приказ сверху. Безотлагательно задержать всех причастных. Чистая формальность. Ты причастен. Честно говоря, не будь ты из моих людей и не знай я, каким ты можешь быть опасным, я бы не стал возиться с наручниками.
Я не возражаю. Причастен. Не щади никого. Я когда-то действовал так же – во времена Аскалона. Когда работал на нее. Один из капралов забирает у меня нож.
– Отдайте на анализ, – велит шеф.
Дрон не сводит с меня камеры.
– Ножом ее невозможно было так порезать, – говорю я. – И я много лет как не опасен.
Шеф, отмахнувшись от дрона, хватает меня за наручники. И шепчет в лицо:
– Мы оба знаем, что ради нее тебе случалось убивать.
– Потому-то я последний, кто мог ее убить. Вы когда-нибудь убивали, шеф?
– Я свяжусь с твоей женой, предупрежу, что ты задержишься, – говорит он и отходит, сделав капралам знак заниматься арестованным. – Ради бога, там повсюду твоя ДНК!
– Я должен был убедиться, что это она.
– Ты нарушил инструкцию. Загрязнил место преступления, сам понимаешь.
– Я не оставляю друзей в таком виде.
Шеф меня не слышит, он уже думает о другом.
– Господи, ты ее АМФ-капсулу видел? ИЭ-совместимая, ударопрочная, с азотным защитным наполнением! Мне за всю жизнь на такую не заработать.
АМФ! Кто о ней не мечтает? Митохондрии, цикл Кребса, гибернация. Все мы работаем на электрической энергии. Многим приходится заплатить крупную сумму, чтобы попасть в клинику хотя бы на разовую терапию. Эта сверхнадежная капсула молодости, наверное, стоила Акире дороже всего ее суперохраняемого пентхауса. А у нее таких две, одна в пентхаусе, другая в спальне лаборатории. Шеф, размечтавшийся сейчас о такой же, меня злит.
– Глупость у вас ударопрочная, – бормочу я.
– А ведь я выше тебя по званию.
– Да, шеф, вы выше. Да.
– Ей больше сорока не дашь, – говорит шеф. – Ни на день.
Что за мудак – держит в руках голову божества и думает, как она молодо выглядит! Посредственность из посредственностей, ему пазла на десять фрагментов не собрать. У меня горит кожа под наручниками – это кулаки рвутся в бой, как шестьдесят лет назад. Но магнитные браслеты, почувствовав сопротивление, затягиваются туже, так что я перевожу дыхание и заставляю себя успокоиться.
– Вперед, хоть все ножи на свете отдайте на анализ, – ворчу я. – Ее резали лазером.
– Все равно, надо проверить. Инструкция.
Меня выводят наружу. На такой высоте в тумане трудно дышать, а туман такой густой, что позволяет смотреть прямо на солнце. Меня ведут к амфибу шефа. Я думаю об Акире. Об оставшихся дома жене и ребенке. Обо всех своих женах и детях, обо всех ошибках и страхах. Я представляю рояль в Телескопе Акиры. И подозреваю, что она, глядя на эту чертову штуковину, каждый раз вспоминала собственные ошибки и страхи.
Оглянувшись, я не вижу зеленых струек, и красных букв с цифрами тоже. Песня повторяется в голове, и я силюсь вытянуть из нее хоть что-то. Память сходится к одной мысли. К слову.
Аскалон.
Прекрасно, опять Аскалон. Миру только этого и не хватало. Что, мало было одного? Может, стоило позволить Сэссё-сэки превратить нас всех в газовую дымку вроде той, что сейчас заслоняет мне солнце.
Я вдыхаю серные пары и вспоминаю Акиру. Пытаюсь представить, какой она была в ту минуту, когда спасла мир, – и не могу. А ведь я там был, верно? Почему же не могу вспомнить? Она всплывает в памяти обычной, хладнокровной. Как-то она сказала, что все животные внушают ей отвращение непроизвольностью реакций и тяги к пище. Она, наверное, никогда ничего непроизвольного себе не позволяла.
Или, когда ты заставляешь себя снова и снова пытаться, пока не выйдет как надо, победа приносит только одно чувство – облегчение?