Страница 70 из 83
Я думаю о том, что мы сделали с миром. С нашей техникой, экологией, низким уровнем преступности и отсутствием войн. Каждый, у кого хватит крипто, найдет себе место в океане. У кого не хватит, затеряется в виртуальном мире по своему вкусу. Древний Рим, феодальная Япония, американский Дикий Запад – даже на декорации постапокалипсиса снова есть спрос – с закрытия предыдущего прошло достаточно времени. Мы живем не в утопии, но этот мир лучше того, какой был бы, не разрисуй Акира небо. Тот Шрам нас обуздал, он вечно напоминает, какое счастье – быть живыми. Этот мир лучше того, в котором довелось недолго пожить Джону. Кэти он бы понравился. Первая моя жена и дочь, вероятно, живут в нем – в ЕС. Без терроризма, глобального потепления и атомного оружия. Ни Пакистанской водяной мафии, ни мафии добытчиков губок в Южной Африке. Суданскую пандемию локализовали и уничтожили. Прекратили массовое выращивание скота с высоким выбросом метана, вроде коров и свиней. А куриный мор поневоле заставил нас перейти на более здоровую диету. Мы больше не пожираем стоящих на грани вымирания живых существ. Теперь диета растительная, пищу дает океан. Мы очистили его от пластика – Кэти могла бы торжествовать. Гигантские брикеты мусора стоят в длинной очереди на переработку. Мы целый век растапливали льды, до небес наращивали производство болеутоляющих, шопинг, гейминг, интернет-скроллинг и поклонение знаменитостям – так что сама земля хлюпала и колебалась под нашими ногами. А теперь всему этому конец. Аскалон достался лучший мир, чем мне.
Конечно, он несовершенен. Нам, тем, кто попроще, все еще приходится тянуть от получки до получки. Неимущие отделены от Больших Денег стеной из пуленепробиваемого стекла. Стена эта скоро станет прочней коры нейтронного карлика. Родители до сих пор спорят, кто больше вкладывается в оплату счетов, домашнее хозяйство и детей. Бедные страны – до сих пор изгои в глобальной экономике. На каждом континенте есть зоны отчаянной нищеты. У нас это Большой Отстойник. Сколько их, никто не знает, Нули не попадают в отчеты. Журналистика еще до моего рождения превратилась в пиар-службу. Новости о заговорах и бунтах, личных и глобальных, о появлении новых инфекций, по меньшей мере по одной на каждый вид, никогда не сопровождаются вопросами: как и почему. Единственный вопрос – «что дальше?», его и обсуждают.
И мы, конечно, остановили глобальное потепление. В сущности, Шрам Аскалона поразил нас будто стрела Купидона. Всю планету околдовал любовью. Но войны кончились, а вот резня случается. Грунтовые воды и пенициллиновые реки признали непоправимым ущербом, оценив, во что обошлось бы восстановление. От счетов за базовую терапию для частных лиц до сих пор дух захватывает. Как от счетов на присмотр за детьми. И еще проценты по закладным. И прочие счета, о которых мы забываем, пока смерть, этот универсальный коллектор, не явится за нашими обанкротившимися душами. Возросшую продолжительность жизни мы тратим на работу. И на более долгосрочные кредиты. Мы прячемся, мы бахвалимся, мы прикрываемся стенами из непробиваемого стекла. И к тому же лишились сигарет и жареной курятины.
Я размышляю, много ли значит вся эта неразбериха. Правда ли, что думать о семье – значит быть трусом. Мне и в самом деле страшно. Последние дни меня встряхнули. Обернувшись, я смотрю шефу в глаза – чтобы окончательный отказ выглядел не так грубо.
– Она умерла, – говорю я. – Чего вам еще надо?
Он озадаченно таращится на меня.
– Она не умерла.
Я недоуменно морщу лоб.
– Что вы говорите?
– Она была здесь позавчера.
Я разворачиваюсь к выходу. Не желаю иметь ничего общего с этим безумием.
– Она была там, внизу, возилась с колесом обозрения. Я решил, шпионит за мной или собирается убить. Я не первое десятилетие ее жду. Я хотел спуститься туда. Как я ни одряхлел, а ярость сильнее. Но пока я спускался, она скрылась. Я думал, ты потому сегодня и объявился. Она решила аннулировать мой проездной.
– Быть того не может, дружище. Я сам видел ее разрезанной на куски.
– Смотри. – Его ИЭ проецирует голограмму. Модель у него старая, глючная, но издалека женщина, взбирающаяся на колесо и созывающая к себе зеленых птиц, действительно похожа на молодую Акиру.
Аскалон.
Как только у меня в голове звучит это имя, я замечаю облачко зеленого дыма над головой шефа. И замираю на месте. Ясное дело, моя неумелая попытка избавиться от этой способности провалилась. Я думал, офтальмолог, дав мне возможность видеть зеленое и красное глазами, сломает ее механизм. Запаха я не ощущаю, но зеленый круг, расходящийся над редкими волосами, вижу отчетливо.
– Нет! – говорю я.
– Ты куда смотришь, – спрашивает шеф. – Ты меня слышишь?
Я пытаюсь отбросить видение. Наши ИЭ разом падают на пол, искрят, шипят. Я делаю шаг к коляске, чтобы затащить шефа в дом. И слышу музыку. Я останавливаюсь. Со скрежетом проворачивается колесо обозрения. Гремящий из него марш «Выход гладиаторов» будит сотни притихших с закатом зеленых птиц. Вся колония срывается в полет, застилает небо в тридцати футах от нас. Они кружат, дружно хлопая крыльями, скользят в воздухе, словно связанные одной нитью. Красивые птицы. Оранжевые клювы, желтоватые головки, зеленые тела, голубые копья хвостов. У всех общий предок.
И тут нить лопается. Они взмывают высоко, зелень перьев тускнеет. Долетев до крыши, они как будто зависают. Замирают с растопыренными крыльями, наподобие ярких оригами. А потом колония сминается, слипается в единый ком и несется прямо на нас.
Они с жутким визгом раздирают шефа на куски. Он визжит еще страшнее. Он пытается отмахнуться книгой, но она падает из рук. Я выхватываю нож и бешено размахиваю клинком, но их слишком много. Когда крик смолкает, я понимаю, что буду следующим. Я подхватываю с искусственной травы «Книгу Аскалон», ныряю в дом и захлопываю раздвижную дверь. К этому времени от шефа мало что осталось. Птицы обращаются против меня, налетают на стекло. Их туча, они перекрывают вид из окна. Все громче и громче гремит цирковой марш. Закаленное стекло дает трещину. Я нагреваю лезвие, хотя от такой тучи не отобьешься и огнеметом.
Как там сказала мне Аскалон? Что бы я ни сделал, она увидит.
От пернатого взрыва стеклянная дверь покрывается паутиной трещин. И тут цирковой марш смолкает. Птицы отлетают, возвращаются на дерево. Со скрипом останавливается колесо обозрения. Я отступаю на пару шагов и чувствую, что она здесь. Я оборачиваюсь.