Страница 49 из 83
18
На следующее утро я сижу в приемной врача. Доктор перегружен и запаздывает с приемом – иначе у них и не бывает. Убиваю время, отвлекаясь на бесполезные сведения. Передо мной круглое табло, излучающее мягкий желтый свет, внушая пациентам, будто они под солнцем. Ребенком я застал самый кончик хвоста «журнальной эпохи», когда их раскладывали на столиках в приемной. С начала до конца настоящие глянцевые страницы, скрепленные клеем. Когда их вытеснили новые средства, прежние наравне с прочим мусором отправились в океан. Нынешние приемные выглядят вот так – заставлены дюжиной маленьких полукуполов, под которыми стол напоминает часовой циферблат. Каждый полукупол передает головидео, которые посетители могут загнать в свои ИЭ. Только подборка не та, что люди выбирают в обычной жизни. Информационные головидео покрывают множество тем, от науки до дизайна интерьеров и гурманской кухни. Мне приходит в голову, что я в мои-то годы столько насиделся в приемных, что, верно, собрал в них больше бесполезных знаний, чем получил от учителей. Пожалуй, так и есть. Я выбираю видео про драгоценные камни. Какой-то геолог рассказывает, что алмазы считались самыми ценными в мире, пока мы не обнаружили прямо у себя под ногами квадриллионы тонн этих камней. Похоже, люди приписывают великую ценность любым редкостям – чтобы вскоре обнаружить, что никакая это не редкость.
Мой ИЭ принимает вызов. Я встаю. Мне не по себе. Что-то толкает отменить визит и забыть обо всем. Хотя процедура совсем не страшная. Нулевой риск, хотя врачи никогда так не говорят, опасаясь юридических осложнений. Через пятнадцать минут я выйду отсюда новым человеком. Мне не хочется заходить, но я, если уж за что взялся, иду до конца – таков мой кодекс, или как еще назвать. Даже если об этом обете знаю один я.
Я вхожу. Внутри все заполняет гудение чакра-чаш, и мне вспоминается сновидение, где я стоял между двумя Акирами перед нарисованной девочкой в красном свитере. Какими яркими были в нем зеленое и красное, и почему это только во сне я разобрал, что за тем огромным баньяном начиналось болото. Из-за своего недостатка я много интересовался устройством человеческого глаза. В нем есть радужка, зрачок, роговица, сетчатка. И шесть мускулов, расслабляющихся и сокращающихся подобно любой мышце. И миллионы клеток-колбочек, плавающих в этих шариках, сквозь которые мы смотрим на мир, и эти колбочки показывают нам все в цвете. Люди в этом деле не первые. К примеру, у бабочек колбочек впятеро больше, чем у нас, и они пятнадцати типов против наших трех. Значит, им видно то, чего не видим мы. Я когда-то уверил себя, что похож на бабочку, потому и вижу больше других. Теперь мне думается, что все это время я видел меньше. Я скорее похож на шмеля, не замечающего никаких следов, кроме нектара, светящегося для одной извилины, как взлетающий шаттл.
Не так давно я узнал, что на эволюцию человеческого глаза требовались миллионы лет, а нам как виду гораздо меньше. Что касается зрения, мы неслись на всех парах. Кое-кто видит в том доказательство нашего происхождения от инопланетян. Другие пожимают плечами: со временем разберемся в причинах. Лично я считаю, что развитие ускорила наша способность к воображению, но, возможно, я не силен в логике и выдумал это в надежде, что не только я вижу мир таким образом.
Захожу в процедурную и здороваюсь с врачом. У него довольный вид, а говорит он языком жестов: руки так и порхают, пока он объясняет процедуру. Говорит, что никогда не применял ее к человеку таких лет. Он взбудоражен, привстает на цыпочки и визгливо смеется. Я сажусь в кресло и позволяю ему меня пристегнуть – пока не передумал.
Тут он становится серьезным и приносит извинения. Он не хотел меня обидеть, упомянув возраст. Я действительно стар. А если мне случается об этом забывать, организм напоминает. Руки меня убивают. В ушах скопилась жидкость, от этого гул чакра-чаш кажется булькающим. Или я нездоров, или это от нервов. Не знаю. Знаю, что в голове у меня Сабрина с Аскалон – надеюсь, у них все хорошо.
Доктор, присмотревшись к моему встревоженному лицу, как будто колеблется. Спрашивает: «Вы твердо решили? Зачем это, в ваши-то годы?»
Я обдумываю вопрос. Я представляю себе отца в день, когда он принес домой кусок амбры. Я тогда впервые увидел и почуял зеленое. Вспоминаю маму с ее фортепьянными уроками. Начинал я с обычных «Звездочка, сияй-сияй», «Слезы Юпитера», «К Элизе». А увидел, только когда дошел до «Где-то над радугой». Я к тому времени повидал сотни радуг – и настоящих, и по видео, но верхней полоской всегда оставалась грязно-желтая, а середина была совсем немножко ярче – там желтовато-коричневый переходил в синеву. Играя ту песню, я впервые мысленно увидел красное. Встрепенулся, распахнул глаза и увидел красные ноты. Они всплывали над клавишами, изящно огибали приподнятую крышку, ныряли к струнам и молоточкам.
Я бросил играть и откинул крышку. В красном свете я впервые разглядел молоточки. Столько времени играл, не понимая, как работает пианино. Я задумался, что еще откроет мне красный цвет. Но больше я его не видел до смерти отца. А после того век не хотел бы видеть. Конечно, спустя несколько лет, попав на войну, я видел его каждый день. Когда служил рельсовым снайпером, дефект зрения был мне на пользу. Каждую цель окружало зеленое облако, я их видел даже сквозь стены. Так просто. На войне все мы – убийцы.
Я вспоминаю десятки закрытых мной дел. Зеленый вел меня от улики к улике. Террористы, наемные убийцы, те, кто охотились на невинных, важных персон, любовников и нежеланных детей. Я раскрыл все дела. Кроме одного.
Акира.