Страница 43 из 83
Теперь я понимаю, что в те годы, годы Сэссё-сэки и Аскалона, за всем этим безумием наблюдала девочка лет двенадцати. Может, уже студентка, а может и нет. Может, она работала в глубоководной шахте, помогала вбить в земную кору подводные города. Или служила курьером на черном рынке, сбывая примитивное вооружение размножившимся психам, надеявшимся пересидеть конец света в бункере. Нет, она этим не ограничивалась. Она, верно, единственная на целом свете, кто не смотрел вверх. Она, если знала, кто она такая, должна была следить за матерью. И, если она унаследовала от Акиры хоть малую часть ее ума, понимала, что задумали мы с ее матерью.
Я впервые засыпаю в тюремной камере Блевотного острова. Я еще не осужден, и потому в конце тюрьмы для мелких рыбешек. На этаже полно дожидающихся суда контрабандистов, цветочных браконьеров, загрязнителей и хакеров ИЭ. Утро ненастное, причальные концы натягиваются, силясь удержать конструкцию на месте. Воображаю, каково заключенным на дне. У меня и здесь в ушах оглушительный скрип причалов. Его вскоре заглушают звуки рвоты, и я наконец начинаю дремать.
Но мне снится сон, и, как обычно, он не приносит желанного облегчения. Я в туческребе Джерри, чую и слышу палитру ее обстановки, яркую зелень и красное. Впервые я вспоминаю краски в сновидении. Я оглядываюсь по сторонам. Скульптура зависла на одном образе – луч Аскалон, установленный на спутнике в глубоком космосе, готовится прожечь межзвездную тьму.
Повернувшись, я вижу, где стою. Перед картиной в нише— той, где дети играют под гигантским баньяном. Во всей комнате лишь здесь нет зеленого и красного. Двое ребят умудрились взобраться на дерево: мальчик, обхватив ветку, смотрит на детей под собой, а девочка непринужденно уселась рядом и тоже смотрит вниз.
Другая девочка – светловолосая, в белом свитере, завистливо глядит вверх, а две внизу, не замечая их, улыбаются художнице. На последней девочке свитер – я знаю, что он красный, пусть и не вижу.
Уловив запах духов, я оглядываюсь. Рядом стоит Акира. Я поворачиваюсь – там другая такая же Акира показывает на картину. Прямо на девочку в красном свитере. На заднем плане звучит музыка. Песня Аскалон.
«Та, которая мною предана».
Я присматриваюсь к последней девчушке, изображенной слева от дерева спиной к зрителю. Она левой рукой ухватилась за тончайшие корешки баньяна. Но смотрит куда-то еще. Коричневато-серые кляксы… может, там река. Трава под ногами детей не дает рассмотреть. Я знаю одно: будь мне видно ее лицо, я не нашел бы на нем интереса к рисующей ее художнице. Она приподняла правую ногу, словно собралась шагнуть за дерево или в реку.
И тут я вижу их. Зеленые и красные облачка исходят из глаз Акиры и плывут к картине. Сначала зелень окрашивает траву. Потом проявляет темные пятна. Это не река, а пруд. Темный, затянутый зеленью пруд, полный неизвестности.
Теперь картина наполняется красным. На ней всего один красный предмет – свитерок девочки. Он, точка за точкой, заполняется краской. Настоящая красная ария. А девочка на глазах взрослеет. Растет, чуть раздается в бедрах. Каштановые волосы темнеют, становятся почти черными. Она уже не ребенок, как другие на картине. Это молодая женщина, не желающая глядеть на художницу. По-прежнему отстраненная от одноклассников. На моих глазах она делает шаг. Другой. Срывает с себя джинсы и свитерок и ныряет в пруд. Всплеск, и на поверхности пруда расходятся зеленые и красные разводы. Девочка не поднимается отдышаться. Она ушла навсегда.
Я уже знаю, кто она. Ответ скрипит в моих старых костях. Все двойственно, говорила Акира. Даже спасительный Аскалон был наполовину спутником, наполовину потоком нейтрино, навсегда оставивших шрам в небесах. Я озираюсь. Обе Акиры пропали. Я снова обращаюсь к холсту. Та дочь, что осталась в живых…
Они были двойняшками, вращались, как планеты двойной системы. Родив их, Акира убила одну, а другую спрятала. Ей было за двадцать, когда луч, названный в честь нее – а не наоборот – спас мир. Сейчас ей должно быть чуть за шестьдесят. А тогда, много лет назад, она попала на картину Джерри – в красном свитере, спиной к зрителю. Могла она оказаться под опекой Джерри Колдуэлл? Если так, понятен их разрыв с Акирой. Аскалон могла и не знать, кто ее родители. Но что-то мне подсказывает, что теперь знает.
На этом месте я просыпаюсь. Пальцы на ногах сведены судорогой от артрита. Волнение на море улеглось, и слышно, только как открываются двери камер – время кормежки. Как я мог столько лет упускать это из виду? В ее молодости, между защитой разнообразных диссертаций, имелся пробел. Все – и я тоже – были уверены, что она целыми днями, годами, училась по двадцать часов в день. До смешного нелепая мысль. Чтобы человек функционировал как машина, ни с кем не общаясь, никем не интересуясь? Так не бывает.
Как она могла убить родную дочь?
Мне даже сейчас неприятно копаться в темных пятнах ее прошлого. Всем нам хотелось греться в ее сиянии.
Я встаю и мою руки. Вода здесь холодная, как и стены. Я плещу в лицо, чтобы проснуться. И думаю, сколько врагов нажил даже на службе – вроде покойного шефа. Догадываюсь, что кое-кто из них ждет меня в местном кафетерии с заточками из ложек и гарротами из зубной нити. Но хоть Сабрина с Аскалон в безопасности.
Я снова плещу водой в лицо и замечаю, что ладони позеленели. Я пробую отскрести зелень, но только втираю ее глубже. Присматриваюсь к струе из фонтанчика. Она прозрачная. Зелень стекает с запястий. На каждой ладони проступает изображение: на левой висельник – взрослый, а на правой повешенный ребенок. Под каждым по семь точек. Я снова тру ладони, а когда развожу их, вижу буквы на месте точек и картинки, ставшие настоящими трупами.
Сабрина. Аскалон.
Надо выбираться с Блевотного острова. Я ору, призывая охрану. Вместо людей появляется тюремный дрон. Я подставляю руки. Глаз дрона поворачивается к ним. Это механизм, но я прямо-таки слышу, как он утомленно вздыхает, прежде чем улететь прочь. Я смотрю на ладони.
Чистые.