Страница 7 из 9
Нет, не за то, что смотрю. Смотреть — нормально. Люди смотрят на красивые вещи, это физиология, эстетическое восприятие, нейроны в зрительной коре и всё такое. Я ненавижу себя за то, как я смотрю — жадно, воровато, из-под опущенных ресниц, как будто краду что-то, что мне не принадлежит. За то, что каждый раз, когда он наклоняется или поворачивается, мой взгляд соскальзывает к расстёгнутому вороту комбинезона, к этому треугольнику обнажённой кожи, и я не могу удержаться.
— Ты пялишься, — говорит Аня.
— Я не пялюсь.
— Лиз. У тебя глаза размером с блюдца, и ты не моргала последние тридцать секунд. Ты пялишься.
Я моргаю. Демонстративно. Несколько раз подряд.
— Я просто жду, пока он закончит.
— Угу. И наслаждаешься процессом.
Я хочу ответить что-нибудь язвительное, но в этот момент он тянется вверх, протирая крышу, и комбинезон снова сползает с плеча, обнажая ключицу и начало татуировки — что-то вроде ветки, или нерва, или молнии, чёрные линии расходятся от ключицы вниз и исчезают под тканью. И его живот напрягается от движения, и я вижу, как прорисовываются мышцы под кожей.
Я отворачиваюсь так резко, что шея хрустит.
— Ты в порядке? — спрашивает Аня с ухмылкой, от которой хочется удалить её из друзей.
— Прекрасно. Просто шею свело.
— От усердного непялинья.
— Аня.
— Что? Он горячий. Это объективный факт. Ты не обязана быть роботом.
Я не робот. Именно в этом проблема. Если бы я была роботом, у меня бы не стоял перед глазами этот кадр — как он двигается, как его бёдра перекатываются в такт музыке, как он перебрасывает губку из руки в руку и ловит за спиной. Роботы не запоминают такие вещи. Роботы не чувствуют тепло внизу живота от того, как незнакомый парень моет машину.
Но я чувствую. И это сводит меня с ума, потому что недавно я уже чувствовала нечто похожее — сидя на лавке рядом с мужчиной, лица которого я даже не видела. Два раза за один неполный день. Два совершенно разных незнакомца. Что со мной происходит?
Он заканчивает с крышей и обходит машину, проверяя что-то. Потом берёт шланг и начинает смывать, и вода разлетается веером, и на секунду через струю проходит солнечный луч, и всё это — мокрый оранжевый комбинезон, брызги, его кудри, прилипшие ко лбу, — выглядит как кадр из фильма, который я бы никогда не призналась, что смотрю.
Его коллега, тот коренастый парень с ведра, проходит мимо нас к боксу и бросает на ходу:
— Минут пять ещё.
Аня кивает. Я тоже киваю, хотя он уже не смотрит. Мне нужно чем-то занять руки, и я вытаскиваю телефон и открываю заметки к диссертации, и буквы расплываются перед глазами, потому что за экраном телефона, в двадцати метрах от меня, Алексей-который-Аксель выключает шланг и вытирает лоб внутренней стороной запястья, и я вижу это периферийным зрением.
— Так, — говорит Аня, придвигаясь ближе. — Расскажи мне.
— Что рассказать?
— Ты странная с утра. Мешки под глазами, рассеянная. Ты не спала. Почему?
Я колеблюсь. Я не собиралась рассказывать Ане про мотоциклиста — это звучит нелепо даже в моей голове. «Я сидела ночью под фонарём, и ко мне подошёл мужчина в шлеме, и мы поговорили про Сильвию Плат, и он уехал, и я не могу перестать о нём думать.» Это не история. Это завязка плохого фанфика.
— Не спалось, — говорю я. — Жарко было.
— Угу, — Аня прищуривается. Она знает, что я вру. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но с тебя подробности, когда созреешь.
Я киваю, и в этот момент — шаги. По бетону, ближе. И запах — автошампунь, что-то цитрусовое, и под ним пот, и что-то ещё, тёплое, живое, незнакомое. Я поднимаю глаза.
— Готово, — говорит он. И смотрит на Аню, но потом его взгляд перемещается на меня, и он задерживается на долю секунды дольше, чем нужно. — Можете принимать работу.
— Отлично, — Аня встаёт и цокает к машине. Я начинаю вставать вслед за ней, и он делает шаг в сторону, давая мне пройти, но расстояние, которое он оставляет, — маленькое. Не неприличное. Не вызывающее. Но достаточно маленькое, чтобы я почувствовала тепло его тела, проходя мимо, и чтобы мне пришлось чуть повернуть корпус. И вот мы оказываемся на мгновение лицом к лицу.
Его глаза — серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки, и в них — веселье. Тихое, внутреннее, как будто он знает что-то смешное и ждёт момента, чтобы мне рассказать.
— Как тебе? — спрашивает он. — В смысле, работа.
— Пока не видела. Я смотрела в телефон.
Ложь. Наглая, неприкрытая ложь, и мы оба это знаем. Он улыбается — не ухмылка, а та же улыбка с ямочками, которую я видела, когда он шёл к нашей машине, — и наклоняет голову.
— В телефон, — повторяет он. — Все двадцать минут.
— Да. У меня диссертация.
— Ты пишешь диссертацию на автомойке.
— Я пишу диссертацию везде.
— Уважаю, — говорит он. И делает полшага назад, возвращая расстояние, которое на мгновение исчезло. Но воздух между нами не возвращается в нормальное состояние — он всё ещё тёплый, всё ещё заряженный, и я чувствую это кожей. — Диссертация по чему?
— Когнитивная лингвистика.
Зачем я это говорю? Зачем я стою и разговариваю с парнем с автомойки о своей диссертации? Аня уже у машины, проверяет что-то, и мне нужно идти к ней, и сесть, и уехать, и забыть, как пахнет автошампунь на чужой коже.
— Это про то, как язык связан с мышлением? — спрашивает он.
Я моргаю.
— Ты знаешь, что такое когнитивная лингвистика?
— Я знаю, что такое слово «когнитивный», — говорит он. — И слово «лингвистика». Сложить два и два я пока ещё в состоянии.
Он говорит это без обиды. С мягким юмором, почти нежным, и с такой лёгкой провокацией в глазах, которая говорит: давай, скажи ещё раз что-нибудь снобское, мне нравится.
И мне стыдно, потому что я только что — автоматически, не задумываясь — удивилась, что парень с мойки знает, что такое когнитивная лингвистика. Как будто работа определяет словарный запас. Как будто оранжевый комбинезон и татуировки означают, что он не способен связать два слова.
Мамин голос, думаю я. Мамина интонация. Мамин способ сортировать людей на тех, кто «наш уровень», и тех, кто нет.
— Прости, — говорю я. — Это прозвучало по-дурацки.
— Немного, — соглашается он. И улыбается. И от этой улыбки мне становится легче, потому что в ней нет обиды, и нет яда, и нет того затаённого «я запомню это», которым мужчины обычно реагируют на уязвлённое самолюбие.