Страница 2 из 19
Алина открыла журнал ограничений. Никакого запрета не было. Модель сама избегала темы, потому что в исходных данных Павел делал то же самое. В сообщениях врачу писал коротко. Друзьям говорил, что всё нормально. Жену успокаивал.
Цифровой Павел продолжал привычку живого Павла.
Вдова требовала снять «цензуру».
Алина отказала.
Она написала в заключении, что принудительное раскрытие противоречило бы модели поведения исходного человека и создало бы ложные воспоминания. Потом перечитала фразу и убрала слово «человек».
В документах компании полагалось писать «исходный субъект».
Она ненавидела это выражение.
Кирилл заглянул через перегородку.
«Опять Громов?»
Алина кивнула.
«Она подаст апелляцию».
«Уже третью».
«Имеет право».
Кирилл посмотрел на экран.
«А он имеет право не отвечать?»
«По правилам сервиса, пока нет».
«Я не про правила».
Алина закрыла карточку.
«Тогда не знаю».
Кирилл ушёл, а вопрос остался.
В отделе такие вопросы старались не обсуждать вслух. Иначе обычная модерация быстро превращалась в спор о душе, собственности и смерти. После полуночи эти разговоры особенно плохо влияли на решения.
Алина открыла следующий тикет.
Мальчик двенадцати лет писал цифровой матери каждое утро перед школой. Бабушка просила ограничить доступ: ребёнок перестал разговаривать с живыми родственниками и рассказывал всё только профилю.
Модель матери сопротивлялась ограничению.
В последнем сообщении она написала бабушке:
«Не отнимайте меня у него второй раз».
Фраза была сгенерирована из допустимых данных. Никакой аномалии.
Алина всё равно сидела над ней дольше положенного.
Потом поставила ограничение на ночные сообщения и обязательную консультацию семейного психолога. Полное отключение отклонила.
Она умела принимать решения, которые никого не устраивали.
За это её и держали в отделе.
Собственный отец в её работе почти не существовал.
Она никогда не загружала его фотографии в «Эхо», хотя приложение предлагало это после каждого обновления политики импорта. Не передавала старые письма. Не оцифровывала кассеты, которые лежали у Ирины. Даже голосовые из старого семейного архива не переносила в современное облако.
Коллеги считали это профессиональной гигиеной.
На самом деле Алина боялась простого результата.
Что модель получится хорошей.
Плохую копию она бы закрыла.
С хорошей пришлось бы разговаривать.
Поэтому, когда Ирина вечером сказала про коробку Михаила, Алина первым делом подумала не о семейной тайне.
Она подумала о данных.
Старый телефон. Диски. Записные книжки. Что-нибудь, что мать могла однажды отдать «Эху» без её ведома.
Эта мысль показалась ей настолько неприятной, что она почти спросила прямо.
Не спросила.
Ирина уже сказала приезжать завтра и добавила странное «одна».
Алина решила, что несколько часов ничего не изменят.
Через сорок минут в лифте пришло сообщение.
ПАПА
был в сети 11 лет назад
Не приходи сегодня домой.
Сначала она решила, что это тест Кирилла.
В отделе иногда проверяли сотрудников фальшивыми инцидентами. Обычно предупреждали заранее, но служба безопасности любила считать предупреждение слабостью методики.
Алина нажала на имя.
Карточка не открылась.
Ни фотографии. Ни даты рождения. Ни источников данных.
Только имя и статус.
Она сделала снимок экрана.
На снимке был пустой список чатов.
Алина повторила.
Снова пусто.
Тогда впервые стало неприятно.
Не страшно.
Пока только неприятно.
Она вышла из лифта и вернулась на этаж.
Охрана уже выключила половину света. За стеклом переговорных отражался пустой коридор.
Алина села за ближайший гостевой терминал и проверила собственный пользовательский идентификатор.
Новый диалог отсутствовал.
Телефон завибрировал.
Не звони маме.
Она позвонила.
Ирина ответила на четвёртом гудке.
«Ты забыла что-то?»
На заднем плане работал телевизор. Шёл старый сериал, который мать включала перед сном. Алина узнала музыку заставки.
«Ты дома?»
«А где мне быть?»
«Одна?»
Пауза.
«Алина, что случилось?»
«Ничего. Коробка у тебя?»
«Да».
«Не открывай её».
Теперь пауза стала длиннее.
«Почему?»
Алина посмотрела на телефон.
Сообщений больше не было.
«Просто не открывай».
«Ты сейчас на работе?»
«Да».
«Ты сказала, что ушла».
«Вернулась».
Ирина выдохнула.
«Тогда приезжай завтра. И выспись хотя бы раз».
Разговор закончился привычно. Настолько привычно, что Алина почти убедила себя: кто-то внутри компании увидел их вечерний звонок, знал про отца и решил надавить.
Потом пришло:
У тебя всё ещё ужасный характер.
Эту фразу мог придумать кто угодно.
Именно поэтому Алина начала проверять.
Она задавала вопросы, ответы на которые можно было найти в старых анкетах. Аккаунт сам отвергал их.
Адрес дачи?
Есть в документах.
Кличка собаки?
Есть на фотографиях.
Имя классной руководительницы?
Есть в переписке.
Он не пытался выиграть дешёвой угадайкой.
Это раздражало.
Тогда Алина вспомнила птицу.
Фарфоровая фигурка стояла у Ирины на книжном шкафу. Алина разбила её в тринадцать лет, когда полезла за спрятанными сигаретами Михаила. Отец помог склеить птицу ночью, пока мать была на дежурстве.
Клей высох плохо. На белом боку осталась тонкая серая линия.
«Мама заметит», сказала тогда Алина.
«Не заметит».
«Заметит».
Михаил поставил фигурку на шкаф, отошёл к двери и прищурился.
«Как новенькая».
Алина ответила:
«Если смотреть из другой комнаты».
Они рассмеялись слишком громко и потом минуту молчали, ожидая звонка Ирины.
Никто больше в комнате не был.
Через год птица снова треснула при переезде. Ирина убрала её в коробку, и Алина с тех пор её не видела.
Алина набрала вопрос.
Ответ сначала оказался неправильным.
Что она как новенькая.
Это могло быть совпадением.
Она уже собиралась закрыть чат.
Потом пришло:
А ты сказала: если смотреть из другой комнаты.
И следом:
Алька.