Страница 229 из 230
Порой ее описания повторяются: и комнаты, вызывающие клаустрофобию, и зловещие башни (маяк, мельница, атомная станция), и виды моря с прибрежными скалами; скажем, ночная дорога, по которой Кейт и Бентон идут на встречу с Далглишем в «Женщине со шрамом» описана почти теми же словами, что дорога, по которой Далглиш в «Черной башне» везет в инвалидной коляске Генри Карвардайна или в «Пристрастии к смерти» едет к Ноланам. Сразу у нескольких жертв есть бунтующая дочь («Пристрастие к смерти», «Комната убийств», «Бесспорное правосудие»), а боковые персонажи бывают очень похожи друг на друга (Деклан в «Комнате убийств» с его антикварскими увлечениями сильно напоминает Стива, мужа Урсулы Холлис, в «Черной башне»). Едва ли не всегда мы знакомимся с библиотекой героев – и многих Пи Ди Джеймс наделяет собственной любовью к Дороти Сэйерс, Марджери Аллингем, Джозефине Тэй и Найо Марш; едва ли не всегда нам сообщают, что ели герои на обед или на завтрак. Неприятные Далглишу врачи – и особенно патологоанатомы, от которых исходит запах дорогого лосьона, перешибающий больничные ароматы, – непременно будут носить звучные двойные фамилии: Кортни-Бригз, Блейн-Томпсон или Чандлер-Пауэлл, а кошку всегда будут звать Арабелла. Любопытно, что такого рода повторы и даже лакуны в сюжете – как, например, Далглиш догадался, кто пишет анонимные письма в «Черной башне»? – выглядят здесь не ошибками, но приметами авторского стиля и, в сущности, авторского мира: его незыблемыми ориентирами. Еще более прямо эти ориентиры формулируются в речах персонажей.
Промелькнувшая на случайной фотографии в «Пристрастии к смерти» «дородная бабуля, прославившаяся своими детективными историями» – своего рода иронический автопортрет Пи Ди Джеймс. Можно сказать, что она и по-иному присутствует в романах, заставляя героев обсуждать важные для нее темы и делая их выразителями собственных мнений. Через хитросплетения фабулы мы узнаем автора, остро и живо реагирующего на реалии времени, – и при том, что время разное (а Пи Ди Джеймс прожила 94 года и более 50 лет была активно действующим литератором), в оценке его тенденций есть внятная, очень личная человеческая последовательность.
Ее протест вызывают, например, революционные устремления и левая риторика в целом. «Жизнь большую часть времени не удовлетворяет большинство людей. Мир был создан вовсе не для того, чтобы нас удовлетворять. Это вовсе не причина, чтобы пытаться его разрушить и похоронить нас всех под его обломками»; «подпольные люди» – что террористка в «Ухищрениях и вожделениях», что глава конспиративной ячейки в «Пристрастии к смерти» – написаны однозначно черной краской. Ей не нравятся издержки политкорректности – соответствующие изменения в системе образования и особенно включение в эту систему уроков по расовым отношениям: начиная уже с конца 1970‑х едва ли не в каждом романе есть выпады на этот счет. О необходимости «расовых уроков» говорит малоприятный архидьякон Крэмптон из «Убийства в теологическом колледже»; борцы с расизмом лишили любимой работы учительницу из «Ухищрений и вожделений», которая искренне не понимала, почему черную доску теперь нельзя называть черной, а следует называть только меловой; и помощница Далглиша Кейт Мискин горячо критикует доклад Макферсона 1999 года (главный его тезис: «действие считается расистским, если жертва считает его таковым»). Убийца из «Бесспорного правосудия» обвиняет в харассменте воспитателя, принимающего в нем участие, – и того немедленно увольняют без права преподавания. Обсуждение подобных тем звучит предельно современно: Пи Ди Джеймс выглядит здесь противницей и нынешнего движения BLM, и иных трендов, до полного расцвета которых она не дожила.
Тем не менее ее нельзя назвать и консерватором. Она безусловно выступает за права женщин, ей небезразлична экологическая проблематика – только если деятельность по спасению планеты не сопровождается агрессивным отрицанием науки; почти в каждом ее детективе есть гомосексуальная пара. Как человек с опытом медицинской работы (кроме прочего, была медсестрой во время войны), она без трепета любого рода относится к инвалидам: кто-то из них (в «Черной башне» и «Неестественных причинах») становится жертвой, но кто-то и убийцей. Пожалуй, единственно подлинной авторской позицией можно считать неприятие любой чрезмерности (лучшие ее герои по-английски сдержанны) и потребность «жить в мире, где доброта важнее убеждений» – при понимании невозможности такого мира.
Пи Ди Джеймс писала свои романы от руки; она так и не освоила компьютер и, по ее собственному признанию, не уставала изумляться возможности пересылки текстов через киберпространство. В Англии ее называли «баронессой из Холланд-парка» – и в этом устоявшемся именовании, конечно, подразумевалась отсылка к золотому веку с его уютными детективными схемами: «зима, огромный особняк, занесенный снегом, оборванные телеграфные провода, и самый несимпатичный гость найден на полу библиотеки с кинжалом в груди». Однако она трезво глядела на свое время («никогда на моей долгой памяти люди не чувствовали себя такими уязвимыми»), не обольщаясь ничуть и ничем – и все-таки веря, что «проблемы можно решить рациональными средствами, а закон и порядок побеждают распад и хаос». И эта вера – несмотря ни на что – делает ее книги чтением не только увлекательным, но и душеполезным.