Страница 224 из 230
Есть вещи, вызывающие однозначное отторжение автора. Левые движения: антикапиталистическое общество ОТПОР во главе с преступником Джимми Найтом в «Смертельной белизне» не заслуживает доброго слова. Домашнее насилие, о котором исчерпывающим образом высказывается в «Дурной крови» Уна Кеннеди, подруга жертвы (кстати, сама Джоан Роулинг основала благотворительный фонд, занимающийся проблемами женщин и детей из незащищенных групп населения). Наконец, абьюз любого рода – и тут можно вспомнить, как Робин на допросах обвиняют в том, что она сама спровоцировала насильника.
Автор (и герои), отдавая себе отчет в несовершенстве мира, в котором господствует социальное, гендерное и расовое неравенство, все-таки против простых решений, простых оценок – Страйку неслучайно кажется смешной уверенность молодых людей в том, что женский марш в нижнем белье способен изменить положение дел и способствовать дестигматизации жертвы («То есть, по-твоему, насильники увидят, как вы толпой маршируете по улице, и подумают: „Харе, больше не будем насильничать“, так?»).
А еще – против двойных стандартов. О последнем в «Дурной крови» говорит доктор Гупта, индиец по национальности, чьи родственники погибли при разделе Индии: рассказывая про зверства, сопутствующие обретению независимости страны, он говорит и о том, что его коллега (именно она пропала без вести и ей посвящена беседа) «…романтизировала народные восстания в дальних странах. Она не подходила к цветным насильникам и палачам с той же меркой, что к белым истязателям, которые топили детей иноверцев». И это косвенное свидетельство ясно манифестирует несогласие автора с прокламируемыми политкорректным подходом способами избывания исторической вины посредством оправдания всего, что исходит от прежде угнетенных.
Надо признаться, что расширение зоны актуального порой как раз детективную интригу ослабляет, отвлекая от сюжета и сбивая жанровые настройки (в «Дурной крови» особенно). Но вместе с тем цепочка «преступник – жертва – сыщики» неизбежно выстраивается с учетом сегодняшних реалий – ведь все ее участники не пешки на шахматной доске, а социальные фигуры. Общество же, озабоченное уровнем преступности, всегда готово обсудить саму природу криминальных наклонностей: как и почему человек становится убийцей? какую роль в патологическом сломе личности играют внешние обстоятельства? предопределена ли участь жертвы ее предшествующей жизнью или же все разговоры о виктимности являются праздными? Джоан Роулинг эти вопросы тоже интересны.
Сначала немного сухой статистики. Гендерный расклад: в трех романах убийца – мужчина, в двух – женщина; примерно та же пропорция с убитыми: в трех романах гибнут женщины, в двух – мужчины. Социальный расклад – снова счет 3–2: богатые более склонны решать свои проблемы посредством физического устранения тех, чья смерть позволит им дополнительно обогатиться. У жертв нет ничего общего – разве что убитые мужчины малоприятны и сильной жалости не вызывают, а женщинам, напротив, сочувствуешь: и доктору Марго Бамборо, умной и инициативной («Дурная кровь»), и темнокожей топ-модели Лулу Лэндри, чьи поиски собственной расовой идентичности, то есть африканских корней, нечаянно включают механизм уничтожения («Зов кукушки»). А вот преступников, несмотря на социальные различия, объединяет многое.
Все они никем не любимы и остро переживают эту недолюбленность. Всем чего-то не хватает – кому таланта, кому красоты, кому признания. И наконец, практически у всех было несчастливое детство – с травмами психологическими и даже чисто физическими (кажется, в «Дурной крови» единственный раз случается попытка прямо связать маниакальность с медицинским диагнозом – представить ее как результат страшного ушиба головы). Можно подумать, что автор вполне разделяет популярное убеждение в том, что склонность к насилию возникает у тех, кто подвергался ему с рождения, и что условия жизни и воспитания ребенка однозначно определяют итог. Однако детство Страйка и его единоутробной сестры Люси тоже трудно назвать нормальным («…мать, не задерживаясь на одном месте дольше полугода, таскала за собой сына и дочь из сквота в коммуну, из арендованной квартиры в комнату очередного сожителя; дети привыкли спать на брошенном на пол тюфяке и нередко оставались на попечении ущербных, наркозависимых, опустившихся личностей») – между тем дети выросли разными. «Непредсказуемое и порой страшное детство внушило Люси тягу к традиционному, стабильному укладу. Люси привычно делала вид, будто насилие и любые отклонения от нормы остались в прошлом» – тогда как сам Страйк не только не обольщается по поводу существования насилия, но посвящает свою жизнь борьбе с ним. Убежденность автора в том, что жесткой предопределенности нет и вовсе не все несчастные дети заведомо обречены злу, подтверждается и историей братьев Найт («Смертельная белизна»): Джимми – левого активиста, шантажиста и негодяя, и Билли, который, по словам Страйка, «терпел издевательства и побои жестокого алкоголика-отца, получил серьезное психическое заболевание, но за всю жизнь мухи не обидел. И ко мне в агентство он явился в приступе психоза, но лишь затем, чтобы добиться справедливости для кого-то другого».
Автор, таким образом, не дает возможности навязать ему твердую и единственную точку зрения: бывает так, но бывает и иначе. Между прочим, похоже, что авторский взгляд на воспитание тоже не вполне ортодоксален: через все романы пунктиром проходит тема крикливых и невыносимых детей, которых не принято наказывать. И, к слову, Гарри Поттер тоже вырос в неблагоприятной, мягко говоря, обстановке.