Летучее искусствознание, пунктир

Случаи

Cерия статей, опубликованных на интернет-ресурсе «Полка»: polka.academy)

Вы и убили-с: случай Кристи

По части изобретения детективных схем Агата Кристи не имеет себе равных. Тот, на кого покушаются, и есть убийца («Загадка Эндхауса», «Объявленное убийство»); задуманное убийство спрятано среди других, предпринятых для маскировки нужного или в качестве его репетиции, – как честертоновский «лист в лесу» («Убийства по алфавиту», «Драма в трех актах»); убийцей оказывается тот, кто его расследует («Мышеловка»), – и так далее: можно сказать, что практически все долгоиграющие матрицы жанра были заданы ею и почти все они не раз подхватывались другими авторами. Кроме той, которая в 1925 году была использована в романе «Убийство Роджера Экройда» и чуть было не стоила автору членства в Детективном клубе. Повествование от лица убийцы (без спойлера здесь не обойтись), по мнению многих, нарушало базовые принципы жанра – собственно, возможно, сами принципы и были сформулированы Рональдом Ноксом (и отчасти повторены Стивеном Ван Дайном) в ответ на этот беспрецедентный ход. Мало того, что мы видим события такими, какими их представляет нам доктор Шеппард, сценарист, режиссер и исполнитель криминального действия, – такими же их поначалу видит Эркюль Пуаро, для которого Шеппард здесь замещает отсутствующего Гастингса. Читателям, привыкшим доверять повествователю, предстояло после неожиданного финала вернуться к его репликам и – новая неожиданность! – убедиться, что ни одного случая прямой дезинформации в этих репликах нет, а есть лишь умолчания. Впрочем, и этого хватало для возмущения: ведь в любом детективе читатель расследует преступление вместе с сыщиком, пытаясь вычислить правильное решение задачи, – и подразумевается, что ему известны те же детали, что и расследователю, – а тут оказывается, что картина неполная и автор не предполагает читательского сотворчества. Превышая тем самым положенные ему по жанру демиургические функции.

К 1925 году, когда «Убийство Роджера Экройда» вышло в нескольких номерах

Evening News

, Агата Кристи уже была достаточно известной писательницей; после книжной его публикации годом позже она стала знаменитой. Вероятно, на такое изменение статуса повлияло и ее знаменитое исчезновение в декабре 1925-го, когда в течение одиннадцати дней английская полиция сбивалась с ног, чем дальше, тем менее надеясь обнаружить ее живой, а пресса фиксировала этапы поисков на первых полосах. В обстоятельствах этого исчезновения (Агата Кристи зарегистрировалась в гостинице под именем любовницы своего мужа, оставленный у обрыва автомобиль наводил на мысль о самоубийстве, а позднее отстаиваемая ею версия об амнезии вызывала обоснованные сомнения) нетрудно различить мотивы будущих детективных историй; к тому же, сделав себя героиней криминального сюжета, – а злые языки поговаривали о связи этого события с необходимым только что вышедшему роману пиаром, – она заодно и сама выступила в роли «ненадежного рассказчика». Как бы то ни было, фон полицейской активности и газетной шумихи способствовал успеху книги, – а связанный с ней частный скандал остался частным, – кто, кроме коллег, мог упрекнуть автора в пренебрежении еще не сформулированными правилами?

Однако в этом пренебрежении правилами присутствовал еще один важный поворот. Непреложная этика детектива состоит в том, что добро должно победить зло: преступник непременно будет изобличен и наказан, и мы подсознательно отождествляем себя с тем или с теми, кто обеспечивает такой итог. Доктор Шеппард до самых последних страниц романа выступает как собеседник и помощник Пуаро, как своего рода посредник между гениальным сыщиком и обычными людьми, которым необходимо объяснить ход мысли гения. И читателям, входящим в эту общность «обычных людей», как раз легко с ним отождествиться: он обаятелен, ироничен, сдержан, терпим к недостаткам ближнего – в частности, с юмором воспринимает неуемное любопытство своей сестры Каролины (к слову, считается, что Каролина – черновой эскиз будущей мисс Джейн Марпл). И когда выясняется, что приятный во всех отношениях доктор – шантажист и убийца, то для аудитории это становится полным афронтом – с кем мы чувствовали единение? как могли не заподозрить неладное?

Понятно, что невозможность заподозрить рассказчика входила в планы Агаты Кристи. Но в такой невозможности парадоксальным образом обнаруживалась как раз возможность заподозрить кого угодно; именно «Убийство Роджера Экройда», где преступник – тот, кто не может им оказаться ни по законам жанра, ни по манифестируемым свойствам характера, открывает релятивистское и алгебраически сконструированное пространство, в котором порой вполне симпатичные с виду герои бывают вынуждены кого-то убить – то наследство манит, то страх, что откроется постыдная тайна: поводы могут быть разными. «Я не одобряю убийств», – не раз повторяет Пуаро, но эта декларация не препятствует писательнице в последнем романе («Занавес», 1976), снова шокировав публику, сделать убийцей его самого. Шокировать публику она вообще не боялась – к примеру, могла сделать убийцей ребенка («Кривой домишко», 1949) или повторить вариант с рассказчиком-преступником («Ночная тьма», 1967). И в этой готовности разыграть преступление как шахматную партию и решить как математическое уравнение присутствовало не только понимание условности детективной интриги, которой не на пользу излишний психологизм, но и общее отношение к людям: убежденность в том, что все способны на всё. Собственно, это – достаточно мизантропическое – отношение прокламировано в речах и действиях мисс Марпл, которая не обольщается насчет человеческой природы и попросту исходит из цинической презумпции всеобщей порочности; ее метод френологических аналогий прекрасен – конечно, преступником оказался Х, потому что он похож на зеленщика в Сент-Мэри-Мид, а зеленщик хоть и долго держался, но потом-таки утопил свою малоприятную жену в бочке из-под огурцов. И такая презумпция радикально не совпадает с сегодняшним «политкорректным» подходом, согласно которому преступление всегда есть следствие патологии, взрыва нормы, преступник – маньяк, и в его бэкграунде – почти непременная детская травма; с этим подходом сам детектив неизбежно превращается в триллер, где вопрос, кто убийца, уступает место вопросу, как убийцу поймать и обезвредить.