Страница 158 из 230
Для Костина «Евгений Онегин» – «роман без формы… без жесткой формы с бесконечным и засветленным началом и без конца с затемнением», а еще «вещь русская насквозь» и «ассоциативная по сбору композиции». Первому впечатлению отвечает преимущественное внимание художника к лирическим отступлениям и прочим «мимолетностям», а также нарочитая сбивчивость графической манеры, перспективные искривления и особого рода фрагментарность построения пространства, как бы не способного вместить все фигуры (они уходят за его пределы, оставив здесь руку или ногу): подобного рода указание на импровизационность и избыточность возникновения романных образов в равной степени присуще как листам, построенным повествовательно и включающим некое действие, так и «назывным», где пространства как такового нет вовсе, а есть лишь концептуально перечисленный перечень реалий (таковы многие иллюстрации к «Путешествию Онегина» и десятой главе). Что же до «русского ассоциативного», то оно в ряде случаев подкрепляется конкретными ссылками. Гарднеровские фарфоровые фигурки иллюстрируют петербургское утро («Встает купец, идет разносчик, На биржу тянется извозчик»), изображение Александра I воспроизводится по литографии С. Галактионова (с оригинала А. Орловского), и пушкинский рисунок «Поэт и Онегин на набережной Невы» тоже находит свое место. То, что для поэта было живой натурой, ушло вглубь культурного слоя и считывается теперь через визуальные фильтры: «не как цитата, а как строй тональности». Про этот строй тональности художник рассказывал в частном письме, пытаясь оценить и формализовать уже им сделанное, – и тут необходима пространная цитата. «…Три… разряда: а) лирический строй, б) ряд почти бытовых псевдоубедительных жанров, в) откровенный гротеск, почти карикатура. И еще, пожалуй, одна штука отвлеченная, не связанная с канвой текста, линия внимания к отдельным, ничего для автора текста не значащим предметам, с попыткой через них не столько точно обозначить эпоху, сколько разглядеть эту эпоху сегодняшним глазом, имитирующим неглупый взор… По сути это главные отправные направления. Чего не получилось – это многоточия, которые у Пушкина более полны или не менее полны, чем полноценные столбцы строф. Паузы, резкие смены от мудрых рассуждений к простецким соглядатайским зарисовкам незамысловатой наблюдательности, а от них опять скачок в сторону и превращение всего, начинающего жить своей жизнью, в нудную и неважную деталь, от которой следует резко отвернуться и поразиться чему-то незначительному, не имеющему никакого отношения к канве повествования… И так беспрестанно. Это и есть Онегин. Это и есть Пушкин».
Пятьдесят иллюстраций, предназначенных Андреем Костиным для книги (в которую, повторим, вошло сорок), были отобраны им из множества почти неисчислимого. Каждая сцена существует в огромном количестве вариантов – в рисунках, кальках для перевода на доску, в пробных гравюрах; меняются детали сюжета, уточняются тон, цвет, фактура, соотношение черного и белого. Видно, как в этой длительной и кропотливой работе художник устанавливает баланс лирического и гротескного (лирика, в основном, «отдана Татьяне»), как следит за тем, чтобы смешное и ерническое начало было уравновешено серьезным и даже драматическим. «Евгений Онегин» – ключевой текст русской литературы, «отсвечивающий» на весь ее состав, – и листы условно «гоголевские» дополняются условно «толстовскими» (и невероятные развороты комнатных перспектив с уходящими фигурами, и «диванные» беседы персонажей, да и сам способ обустройства интерьерных пространств встречались в иллюстрациях Костина к повести Толстого «Детство. Отрочество. Юность» (М.: Художественная литература, 1989). Конечно, хочется представить в новом издании многое не вошедшее в издание прежнее – но воля автора, его собственная селекция препятствуют такому желанию.