Страница 136 из 230
Другое дело, что в пору выставочного появления графики Басырова в ней, в первую очередь, искали разного рода «эзоповы подтексты». Это было естественно для времени и дополнительно мотивировалось тем, что автор считался, кроме прочего, карикатуристом: действительно, в качестве карикатуриста и иллюстратора он около двадцати лет проработал в журнале «Химия и жизнь». И во всяком случае одна история с участием его карикатуры приобрела широкое хождение: про то, как рисунок с животными, везущими на грузовиках аминокислотные добавки, попал «под шапку» «Навстречу XXVI съезду КПСС», по каковому поводу страницу с этим рисунком было велено вручную изъять из всех экземпляров тиража – и изъяли. Судя по описанию, репрессии подверглась как раз, что называется, «карикатура обычная» – между тем Басыров публиковал в журнале рисунки из «Обитаемых пейзажей» и вообще рисунки, входящие в корпус его серийной графики или примыкающие к ней. Они могли восприниматься и как карикатуры: это зависело от контекста статьи, которую иллюстрировала «картинка», и, в конечном счете, от установки воспринимающих. Спустя годы для такого рода универсалистских (или философических) карикатур, не инициированных злободневным информационным поводом и не требующих «репризного» сопровождения, придумали веско звучащие словосочетание «проблемная графика», а карикатуристы стали называть себя «картунистами». Этой самой проблемной графикой широкого интонационного спектра Басыров занимался до того, как возникла нужда в ее статусном самоопределении. Были листы более однозначно-иронические (условно карикатуры), были совсем лирические (например, цикл «Долгое лето»), но в большинстве работ присутствовало очень сложное отношение к предмету – смесь насмешки с поэзией и отчуждения с соприсутствием. Гротескность сюжетных ситуаций как бы приглушалась пластической гармонией рисунков и офортов, и в этой красоте исполнения всегда ощущалось что-то сверх первоначальной и очевидной задачи. Подобно тому, как в тяжелых, неповоротливых, несвободных персонажах акцентировалось общечеловеческое стремление «к иному» – скажем так, потребность смотреть в небо, – и автор, выстраивающий социально-мифологический континуум, подспудно тяготел к выходу за его пределы в «чистое художество» – в удовольствие работы над единственным произведением, в самоценную ворожбу с материалом и материалами. Эта жажда потом в полную силу реализуется в «Несущественном»; но еще до того она отчасти претворилась в «Миниатюрах».
«Миниатюры» почти с самого начала сопутствовали «большим сериям»: будучи вообще запаслив в мотивах, Басыров словно проигрывал свои любимые идеи в разных пластических регистрах. Но здесь знакомые, иногда почти буквально повторенные композиции в значительной мере утрачивали скреплявший их контекст. Уже вне всяких отсылок к общей истории каждый лист хотелось пристально рассмотреть: поднести к глазам, а в иных случаях и устроить особое освещение, чтобы, скажем, чуть тронутые пастелью дымы из труб «проявились» в серебристом мареве. Цвет, который в крупноформатных вещах вводился сдержанно, тонирующей подцветкой, в миниатюрах становился интенсивным и плотным – и в более ранних рисунках цветными карандашами, и в поздних цветных офортах и литографиях; к тому же использовалась бумага разного тона, разной «весомости» и фактуры. В результате всех этих изменений и сюжетный репертуар оказывался репрезентирован по иному сценарию: акцент смещался с «персонажности» на «пейзажность», и те пейзажные реалии, которые воспринимались как знаковые ориентиры некоего замкнутого художественного пространства, при смене оптики обнаруживали едва ли не натурную самодостаточность.
То есть, конечно, о самодостаточности можно говорить только в сравнении: на самом деле автор часто разрезал нарисованные с натуры виды и комбинировал их фрагменты, чтобы при компоновке из конкретного пейзажа получился именно «его пейзаж». И энергетика этого интеллектуального пересоздания ощутима даже в нарочитой пустынности ландшафтов, в том, сколь последовательно они отторгают зрителя на собственно зрительскую, вне вероятности лирических проникновений, позицию. Тем не менее в границах смыслового поля «больших серий» «Миниатюры» выглядели своего рода маргинальной окраиной лишь потому, что сочиненность прочитывалась в них в гораздо меньшей степени. Впрочем, иерархия отношения к тому и другому зависела от точки отсчета: ценителями графического ремесла и тонкости исполнения эти работы – не в ущерб создававшимся параллельно – принимались с большим энтузиазмом.
Казалось бы, «Несущественное» могло вызвать энтузиазм по той же причине – однако переход к абстракции оказался слишком резким; его трудно было объяснить просто желанием уйти от привычных методов или боязнью «набить руку». Суть большинства рекламаций сводилась к тому, что художник, создавший некий «авторский мир» (тогда это было популярным словосочетанием), вдруг как бы отказался от собственной неповторимости и стал заниматься тем, чем занимались многие. По отношению к вербальной плотности и наполненности фигуративного текста «несущественное» словно бы самым очевидным и принижающим образом отвечало своему названию – выглядело легкомысленным перебиранием бумажек и прочего мусора.