Страница 130 из 230
Акценты расставляются посредством изменений материала и цветового строя, переключения оптики, переходов от пристальности к обобщающей редукции форм и обратно. Вот, например, фигуры, увиденные в дальней перспективе, пребывают во времени continuous – здесь что-то длительно происходит, но ничего окончательно не случается, и нельзя словом определить сюжет. Но они же, будучи запечатлены крупным планом, соединяются в пары и компании в моментальном, почти импрессионистически схваченном психологическом взаимодействии, в конкретных и остро увиденных ситуациях; теперь у них есть лица, которые совсем чуть-чуть уступают по индивидуальности лицам с портретных рисунков (кстати, эти рисунки образуют важный пунктир в творчестве художника). Любой мотив, в голубой гамме кажущийся прозрачным и призрачным, сначала становится иным при оплотнении цвета, а потом и вовсе иным в рельефах (гипс на оргалите, фанере или ДСП), где минимализм форм оказывается откорректирован тактильной пастозностью кладки. Виды чужих городов и стран «заслуживают» внятной линейности (своего рода акт апроприации), тогда как композиции, за которыми не стоит натурный источник, могут сновидчески «таять» в блеклых размывах краски. Что же касается источников общекультурного свойства, то они самыми разными способами вживаются в авторский поэтический нарратив: скажем, «Три сестры» (этот чеховский мотив, более всего связанный здесь с переживанием неприкаянности, заслуживает отдельного рассмотрения) при усилении цвета вдруг обретают имена. Собственно, цвет и сам по себе часто составляет сюжет: есть вероятность разглядеть натюрморт или пейзаж в картинах «Золотое, черное, зеленое», «Голубой свет» или «Зеленое и синее», – но, в сущности, эти колористические вариации самодостаточны и не нуждаются в жанровых опорах.
Опять же сам художник, как уже упоминалось, говорит о своем искусстве с той полнотой, которая вряд ли может быть доступна при взгляде извне. Поэтому будет уместно закончить эту попытку текста несколькими выдержками из его размышлений:
Многократные попытки собственного натурного рисования меня мало удовлетворяли – всегда был разрыв между стремлением и результатом. Стремления были всякими и зависели от разных причин – результат был всегда почти одинаков. Даже несмотря на внутренний настрой, каждый раз заново возникающий, способный менять и меняющий не только тон или цвет предмета, но и все остальное: характер, вес, масштаб, положение в пространстве, взаимосвязь и т. д. <…>
…для меня жизнь, которую я хочу нарисовать, – это совокупность существующего и невероятного, услышанного, мелькнувшего и придуманного, прочитанного и ожидаемого.
Очень характерный пример – поездка в электричке. Вагон движется, стоит; люди входят, выходят, молчат, разговаривают; меняется пейзаж; заоконный мир проникает внутрь – мир вагона рвется наружу, а ощущение от всего цельное.
Как это нарисовать?
Неожиданно начал возникать мир, сотворенный из знакомых предметов заново, – это оказалось интересным. Появилось отношение к искусству, как к игре и развлечению, в которых есть место даже шутке, нелепости и розыгрышу…
Передо мной лист бумаги. Макаю перо в тушь и, преодолевая страх перед белой поверхностью, наспех провожу какие-то линии – это уже начало. Пространство начинает образовываться. Оно все подчиняет себе: и знания, и опыт, и навыки, и мысли. И сам ты ни на чем настаивать не можешь, разве что советовать: вот здесь отдохни, здесь пропусти, здесь не бойся, заканчивай…