Страница 103 из 230
Уроки труда
Опубликовано в каталоге несостоявшейся выставки «Уроки труда» (М.: Московская палитра, 1996).
Вощев подобрал отсохший лист и спрятал его в тайное отделение мешка, где он сберегал всякие предметы несчастья и безвестности. «Ты не имел смысла жизни, – со скупостью сочувствия полагал Вощев, – лежи здесь, я узнаю, за что ты жил и погиб. Раз ты никому не нужен и валяешься среди всего мира, то я тебя буду хранить и помнить».
Андрей Платонов. Котлован
То, что ни для чего не годится, всегда может пригодиться нам.
Жан Бодрийяр. Система вещей
Это не групповая выставка, и оттого придется преодолеть соблазн с чувством рассказать о каждом ее участнике. Ситуация диктует скорее дедуктивный метод – попытаться сформулировать те обстоятельства, что побудили шестерых художников разных поколений, почти не связанных дружескими или корпоративными узами, вдруг сойтись под сенью совокупного проекта. Ничто в «анамнезах» (среди героев – живописцы и графики, скульпторы и ювелиры, концептуалисты и абстракционисты, словом, «один рябчик, один конь») такого схождения не предполагало.
Тем не менее, согласившись участвовать в затее Алены Романовой, остальные пятеро тем самым признали себя единомышленниками – возможно, лишь в данный момент и в границах данного сюжета. Стало быть, главное здесь – сюжет: «Уроки труда».
Название сколь симптоматичное, столь же уязвимое. Оно очерчивает поле действий скорее в отрицательном смысле («против кого» – конечно, против бесплотной умозрительности концептуалистских «назывных» идей), но положительной программы не формулирует; а где-то на окраине понятийной зоны маячит «блуд труда», естественно переходящий в рукоблудие.
Связан ли «труд» с «трудностями», с трудоемкой многодельностью исполнения? Если судить, например, по работам Александра Константинова или Никиты Гашунина – связан, безусловно; однако рядом поставленные минималистские вещи Кати Ковалевой сводят на нет было почудившуюся универсальность критерия. Точно так же не годится в качестве общего закона установка именно на ручной труд, отталкивание от механистичности – Вера Хлебникова, Катя Ковалева, отчасти Александр Константинов вполне используют возможности печати. Может быть, труд должен непременно увенчаться созданием вещей? – но формально по категории вещей проходит совсем немногое: ювелирные украшения Алены Романовой, железные конструкции Никиты Гашунина, «вышитые» объекты Веры Хлебниковой, бумажные тарелки Льва Повзнера, – пожалуй, все (вопрос о видовой принадлежности прочего, правда, открыт, но об этом позже).
Фундаментальные основания общности, стало быть, не прочитываются через чисто чувственную ауру слова «труд». И сама выставочная история, излагаемая с нескольких точек зрения, подманивает частными и парными их совпадениями. Вот Вера Хлебникова и Катя Ковалева похожим образом работают с архивами, вот Константинов и Гашунин занимаются комбинаторикой в туши, акварели, дереве и металле, вот – еще более частное – Гашунина с Катей Ковалевой сближает любовь к самолетам, а с Аленой Романовой – неравнодушие к часовым механизмам… Излишне доверяясь таким визуальным перекличкам, разумеется, наткнешься на область девиаций (Константинов, в отличие от прочих, не делает коллажей и не собирает хлам; ни с чем впрямую не соотносятся ремейки Алены Романовой и ее же пространственные объекты из картона), – тем не менее как раз на пересечении сквозных линий обнаруживается возможность уточнить природу предлагаемых «уроков труда».
Ключевым понятием здесь окажется «структура». Практически все участвующие в проекте художники – тяготеющие к минимализму и вовсе к нему не склонные, работающие с «чужим» готовым материалом и обходящиеся изобразительными средствами – озабочены задачей композиционно-ритмического структурирования некой реальности; видимо, той самой объективной реальности, что – по общему ощущению – структурную цельность утеряла.
Тот факт, что ощущение возникло не на ровном месте, пожалуй, не требует пространных комментариев: даже оставаясь в границах нашего пространства, мы можем чисто социологически зафиксировать приметы распавшейся «связи времен», да и прочих частных связей тоже. Искусство в этом смысле следует за жизнью – вселенская смазь вместо внятной панорамы, кризис субъективности и связанных с ней авторских мифов, отсутствие конвенционально определенных точек отсчета, тупики интеллектуализма. Концептуально-отчужденные игры с языком исчерпали свой лимит актуальности – но нет и веры себе, чтобы впрямую и с ответственностью о мире свидетельствовать.
Зато можно в нем разобраться – чувствуя себя то ли археологом, то ли Робинзоном после крушения корабля. Систематизировать то, что кажется подлинным и ценным, разложить слой за слоем, понять, как оно работало и заработает ли снова (для Робинзона такое понимание было условием выживания): своего рода трудотерапия как ответ эсхатологическому мраку, живое и продуктивное усилие, само собой чреватое мироустроительными сюжетами. Повторенная в вещах разных авторов слоистость фактур, отсутствие иерархии в расположении структурных уровней изобразительного «текста» (узор накладывается на узор, геометрическая сетка – на сетку, почерковый рисунок – на безличную канцелярскую схему – и непонятно в гомогенном целом, где «сообщение», а где фон и «шум») – все это и означает разворачивание такого сюжета как бы с чистого листа, без правил, но в поисках правил. Правила должен подсказать сам материал.
В качестве материала – согласно заданной ситуации – в числе прочего использованы продукты энтропии: привлеченность к делу спасает их от забвения. Хаотическое содержимое мусорного бака – пуговицы, клочки ткани и обоев, облатки от лекарств, ржавые железки и обломки былой механики, архивы умерших владельцев, невостребованные канцелярские бланки, брошенные окурки и хлам, вовсе лишенный имени. Безродные, уже ни жизни, ни культуре не принадлежащие вещи (и оттого уже ничем не скомпрометированные) – когда-то они функционировали, имели лирический смысл, а теперь, прежде чем окончательно уйти в почву и стать полезным гумусом, загромождают пространство, превращая его в пространство вселенской помойки.