Проект «Борода»

— Что ты! — Он бросился ее утешать со всей горячностью, на какую только был способен. — Что ты, Жанна! Твои слова пробудили во мне печальные воспоминания, но ты — ты приносишь мне одно только счастье, поверь мне! Я люблю детей и всегда… хотел, чтобы они у меня были, — закончил он. — Так когда ты должна родить?

— В сентябре.

Александрин ни о чем не подозревала. Она была занята выбором нового парижского дома — в конце концов, остановились на рю Брюссель — и его обустройством по своему вкусу: нагромождением бессмысленно роскошной мебели, милого ее сердцу надушенного полотна белых и голубых тонов и дорогих безделушек, истинное назначение которых Лев Николаевич усматривал в том, чтобы воспитывать в прислуге трудолюбие. У него в кабинете появился преогромный стол в стиле Людовика XIII, призванный демонстрировать величие писательского таланта господина Золя, а вокруг выстроились неизбежные подсвечники, кинжалы, веера и статуэтки. Сам господин Золя выторговал себе лишь темную комнатку для печати фотографий. Ему удавались пейзажи, улицы, зарисовки; гости льстили ему, восхищаясь удачно пойманными сюжетами, как он сам когда-то восхищался фотографиями Бийо. О том, что на свете существуют одышка и головокружение, он не вспоминал уже год.

21 июля (2 августа) 1891, Ясная Поляна

Он ведь не хотел писать ничего художественного. Может, Зола, сбежавший от Бога во Францию и поклоняющийся ныне одной лишь науке, и находил в сочинении небылиц извращенное удовольствие, но Михаил Михайлович теперь не видел в литературе ни чистоты, ни правды. Оказалось, она была лишь пошлым развлечением, отвлекающим человека от главного, — как балы, катки и театры. Конфеты сладкие, но от них воспаляется желудок. Стихи, сонаты и картины тоже сладкие, но от них воспаляется мозг.

Это Соня настаивала, что публика ждет именно художественное и за это хорошо заплатят издательства, а детям нужны деньги, и надо на прислугу, и на учителей, и дальше еще что-то в том же духе. Слова сливались в бесконечное жужжание, оно заползало ему в уши и вызывало невыносимую головную боль, и он закрывал уши ладонями, а Соня от этого злилась еще больше и опять говорила, говорила…

Он ведь сделал, как она хотела! Ему-то самому не нужны были ни наряды, ни имения, ни коляски с лошадьми! Он-то ясно теперь понимал, почему у социалистов ничего никогда не выйдет: они хотят всех сделать богатыми, а спасти человечество можно, только если сделать всех равнодушными к богатству. Не бедными — необязательно, — просто равнодушными. Если что и губит людей, помимо похоти, так только бесконечная жадность.

Но он пошел у жены на поводу. И поскольку отчаянно не хотел писать о себе, взялся за дневники своего предшественника времен его молодости. Почитал, подумал и написал художественное. И что бы вы думали? Разумеется, едва только ознакомившись с его новой повестью, она ее возненавидела.

От негодования она не могла уже даже кричать, шипела как змея:

— Ну пусть ты меня не любишь, ты живешь тут тринадцать лет по заданию своего драгоценного Победоносцева и только пользуешься мной. Но как ты посмел унизить меня, заявив на весь свет, что и он меня не любил?!

Все это было несправедливо и зло. Нет, он-то как раз любил ее — как умел, и уж, во всяком случае, не изменял ей. Нет, Победоносцев был ему никакой не «драгоценный»; хоть Михаил Михайлович и стал тем, кем стал, благодаря Победоносцеву, но вера у них была разная и устремления их были несовместны меж собою. Когда-то давно они помогли друг другу, но с тех пор расходились все дальше и дальше. И про «пользуюсь» было несправедливо — а она им разве не пользовалась? Но он лишь пожал плечами:

— Да это же не я написал, а твой первый муж. — И указал ей место в дневнике. — Вот, гляди: «Любви нет, есть плотская потребность сообщения и разумная потребность в подруге жизни». Соня, это слова бездуховного, погибающего человека, и если кто и любит тебя…

«…так это я», — хотел закончить он, но она выхватила у него заветные тетрадки и прижала к груди.

— Это ложь. — «Шшш», услышал он снова. — Ты больше не коснешься его дневников!

— А ты моих, — буркнул он.

Для нее непереносимо было, что сбежавший муж ее не любил, а только хотел обладать ею и что денег не хватало на бесконечные развлечения. А для него непереносимо было, что никто здесь не искал Бога и не хотел правды.

И он перестал с ней разговаривать. Вроде бы они все еще жили в одном доме, садились вместе за обеденный стол, принимали гостей, ложились в одну постель, но он не говорил с нею больше, ибо слушать по кругу одно и то же — о любви, о деньгах, о любви к деньгам — было невыносимо.

Графские дети, не стесняясь, делили при нем дома и земли, будто он был уже покойник. Соня отбивала у цензуры «Крейцерову сонату» с отчаянием спартанца у Фермопил, была даже на аудиенции у государя — как бы отвратительно ей ни было содержание повести, любовь к деньгам взяла верх и на этот раз. Посетителей его она звала «темными», друзей — «фальшивыми». Критиковала его вегетарианскую еду (а разве было в этом что-то плохое или смешное? он всего лишь желал не есть скоромного) и откровенно радовалась, когда с непривычки ему становилось плохо. Где же тут была любовь или доброта?

Он же давным-давно договорился с ней по справедливости: сочинения ее прежнего мужа принадлежат ей и его детям. То же, что создано самим Михаилом Михайловичем («Анна Каренина» продолжала выходить уже после отъезда графа, годом раздела на «до» и «после» они совместно избрали 1881-й), принадлежит ему, и он имеет полное право разрешить издавать свои произведения всем желающим бесплатно. Но старые творения графа уже не приносили былого дохода, читатели ждали чего-то нового. Иначе говоря, «Крейцерову сонату».

Но ведь он написал ее для всех. Она принадлежала всем.

А готовилось как раз собрание его сочинений, и он решил объявить об этом, написать в газеты: XII и XIII тома, с последними произведениями, разрешаю издавать всем. Сказать об этом лично Соне он так и не решился, дотянул до ее отъезда в Москву и отправил письмом.

— Делай как хочешь, — холодно отвечала она, и после того они снова не разговаривали почти сутки.

Ах, «как хочу», разозлился он и отказался ехать в клятую Москву; тогда она явилась к нему лично, но лишь чтобы напомнить, что проживание их в Москве несколько месяцев в году было распоряжением известного лица и не в его власти это распоряжение отменить.