Страница 69 из 119
— Поедете, — скучно сказал Иван Ильич.
— Нет, — азартно возразил Борода. — Москва ваша — громада неискоренимого зла, адская клоака, которая…
— В Петербург хотите? — хмыкнул Иван Ильич, прекрасно осведомленный, что существует лишь одно место, которое Борода ненавидит больше Москвы.
— Нет, благодарю, — буркнул Борода. — Но вы же знаете, мне негде жить в Москве!
— Не страшно, подыщем вам что-нибудь. Со временем обживетесь.
— Но, правда же, Иван Ильич, как вы не понимаете! Невозможно жить в Москве душевно развитому человеку!
— А вот графиня полагает иначе. Вашим детям нужно учиться, а в деревне это невозможно. Татьяну Львовну пора вывозить…
— Татьяна Львовна, — фыркнул Борода, — легкомысленна и тщеславна. У нее и так в мыслях одни офицеры да танцы. Хорошо бы если замуж выйдет, то не за светского человека. Всякому же ясно: если кто мазурку хорошо отплясывает, значит, ни на что не годится. И вы мне предлагаете в Москву ее везти!
— Не я, а ее мать. А я вам предлагаю не забывать, что мы с вами не в бирюльки играем. На кону дело государственной важности. И коли вам говорят: будете жить в Москве — значит, будете жить в Москве! Или вы не офицер? России не присягали?
На этот раз Борода промолчал, хотя лицо у него стало необычайно выразительное.
— Ну и славно, — подытожил Иван Ильич ласково. — И не держите на меня зла, ваше сиятельство. Ей-богу, у вас такой вид, будто мне страшную месть готовите.
— А что ж, — согласился Борода. — Может, и готовлю.
И посмотрел на Ивана Ильича с хитрецой.
Внутри снова заработала чертова молотилка. Что еще Бороде пришло в его дурную голову? Тут как раз постучалась Татьяна Львовна, предложила кофею, но Иван Ильич наотрез отказался.
— Вы это бросьте, — с тихой угрозой сказал он Бороде. — Не то до старости не доживете.
Тот ехидно, тоненько рассмеялся:
— Вы что, вообразили, что я вас отравлю, что ли? Будто не знаете, что я убежденный противник всякого насилия. Не бойтесь, Иван Ильич, я вас не убью. — И снова захихикал чему-то своему.
На всякий случай Иван Ильич тут же, не покидая Ясной, тихонечко переговорил с Алексеевым, чтобы не только графские дневники, но и любые черновики, заметки, записки тут же копировал и отправлял в Петербург. Несколько месяцев ничего полезного не вылавливалось из этой мутной писанины, да и Борода вроде бы присмирел и, подгоняемый довольной графиней, присматривал жилье в Москве. Алексеев в сопроводительных записках начинал все отчетливее ныть, что переписывание всякой ерунды занимает много времени и вызывает вопросы и нельзя ли хоть очевидно бесполезные записи не копировать. Никак невозможно, строго отвечал Иван Ильич, продолжайте. И вот наконец несколько месяцев спустя, уже к осени, когда Иван Ильич читал очередную порцию черновиков Бороды (и ел булку с маком, который все же полезнее изюма), в глаза ему бросилась фраза: «Иван Ильич умер». А дальше следовало длинное и очень неприятное описание мертвеца: как лежал, как согнута была его голова, какой у него был желтый восковой лоб, и прочее в том же духе.
Иван Ильич вцепился в листок и пробежал его глазами, но фамилии покойного Ивана Ильича не нашел. Торопясь, он схватил следующий и увидел там именно то, чего и ожидал: Иван Ильич Головин был чиновником из Петербурга и умер страшной, болезненной смертью, чувствуя лишь удары своего сердца.
Отомстил-таки проклятый старикашка!
— Ну, пакостник, — прорычал Иван Ильич, решительно отодвигая тяжелый казенный стул, чтобы встать, кликнуть курьера и сию же минуту написать, приказать, припугнуть проклятого так, чтобы у него на всю оставшуюся жизнь отшибло всякую охоту сочинять что угодно, кроме религиозных воззваний. Но от этого простого движения — левой рукой назад — в середине груди у него что-то заклинило, а затем резко заболело, будто ребро сдвинулось с места и уперлось перпендикулярно остальным. Иван Ильич попробовал поднять руку, чтобы вернуть непослушное ребро на место, но проклятая молотилка взвизгнула и застучала с невиданной ранее силой — очень больно, очень! — перед глазами у него закрутился золотистый вихрь точек, и Иван Ильич, так и не успев никого позвать, тяжело, как куль, повалился на ковер.
У обер-прокурора Синода Константина Петровича Победоносцева был секрет: он ужасно не любил писателей. Он ясно понимал, что должен с ними общаться, что нет другого пути спасти Россию, иначе как держать всю эту братию под контролем, — а все-таки не любил. Он ценил чистоту, простоту и строгость: всех этих качеств писатели лишены начисто.
Оказавшись без помощи Головина, он загрустил.
Да, Головин тоже был отвратительный — с мерзким курчавым пушком на малиновых щеках, с потными теплыми ладонями. Хитрый, жадный, неопрятный человек. Но Головин брал на себя самую грязную часть работы с писателями. Он не чаи с ними распивал, он шпионил за ними и их провоцировал, а где надо — и шантажировал. Такой человек был ему нужен. А более всего был нужен куратор в Ясной.
Благодаря их с Головиным усилиям Борода стал влиятелен. И близился тот день, когда он мог стать опасен. Да, за ним присматривал Алексеев, но он был всего лишь шпик, доносчик. Он не управлял Бородой — а нужно было именно управлять, незаметно, но твердо. Борода уже начинал проявлять ложное упрямство, которое в атмосфере всеобщего преклонения укреплялось в нем все сильнее.
Хоть меняй его опять на нового, в отчаянии думал Константин Петрович. Предлагал же Его Императорское Величество тогда того молодого офицера, что не подошел по возрасту, — Третье отделение давало ему блестящие рекомендации, и, кажется, в более поздних отчетах мелькало его имя, тоже с самыми положительными характеристиками. Умен. Предан. Предприимчив.
А если его в кураторы?..
Константин Петрович позвонил в колокольчик. На пороге кабинета появился секретарь и почтительно замер.
— Пошлите сейчас в Третье, — распорядился Константин Петрович. — Мне срочно, сию минуту нужно дело агента по фамилии Чертков. Запомнили? Чертков Владимир Григорьевич.