Страница 63 из 119
По устоявшейся привычке записывать важные мысли, чтобы впоследствии по заметкам составить окончательный план, она принесла свою стенографическую тетрадь, на чистой странице в правом верхнем углу проставила дату и обозначила предмет размышлений — «письмо из Парижа». Затем сделала первую отметку: почерк.
Достать в Петербурге рукопись Толстого, пожалуй, не выйдет. Все, что приходит в редакции, по слухам, переписывается лично графиней. Между прочим, а как же графиня? Это что же получается, ей чужого мужа подставили, а она — ни слова? Анна Григорьевна с ужасом представила, что к ней бы вместо ее родного Феди однажды пришел незнакомый мужчина, и помотала головой, отгоняя чудовищное видение. Фу, мерзость какая. Костьми бы легла, а на порог бы не пустила.
Ну хорошо, рукопись не достать, но ведь письма-то он, поди, пишет? (Отметила: письма.) В Петербурге у него родственница, фрейлина Александра Андреевна, ее Анна Григорьевна встречала на вечерах у Софьи Андреевны Толстой — не той, яснополянской, а вдовы Алексея Константиновича, тоже писателя. Конечно, они знакомы не близко и попросить ее показать письма Льва Николаевича было бы неуместно…
Кстати, о письмах. В прошлогодних письмах из Москвы, с пушкинского праздника, было нечто о странностях Толстого, на чествования не явившегося, хоть и приглашали. Она в который раз встала из-за стола, достала архив, содержащийся в безукоризненном порядке, выбрала письма к мужу за 1880 год и, действительно, в письме от 28 мая обнаружила искомую фразу: «Сегодня Григорович сообщил, что Тургенев, воротившийся от Льва Толстого, болен, а Толстой почти с ума сошел и даже, может быть, совсем сошел». Жаль, без подробностей (ну так ведь и Федя был не сплетник, подумалось с гордой горечью, и выспрашивать бы не стал). Подозрительно же вовремя Толстой с ума сошел, и надо спросить Григоровича. Не на похоронах, конечно, а после, при случае.
Ну а коли у Александры Андреевны писем не спросить, так ведь еще Лев Николаевич пишет Страхову. Поставила на листе следующую закорючку — Страхов — и вспомнила: три года назад было дело, самой ранней весной…
Тем Великим постом она сопровождала мужа на цикл философских лекций, устраиваемых Обществом любителей духовного просвещения, в котором Федя состоял. В антрактах к ним обыкновенно подходили знакомые, среди них и Страхов. А однажды он… вспомнить бы, в какой день, да разве упомнишь?.. не подошел, по обыкновению, а когда она сама улыбнулась ему и пригласила по обыкновению в воскресенье к обеду, живо раскланялся и тут же точно в воздухе растворился. Она и внимания на это не обратила. Никогда не питавшая к Страхову симпатии, она видела в нем приживальщика при чужих талантах: он льнул к Феде, часто и хвастливо упоминал о дружбе с Фетом и Толстым — бог бы с ним совсем! Но по дороге домой мнительный Федя придумал, что, верно, Николай Николаевич был ею обижен, и, немало уязвленная, дождавшись воскресного обеда, она задала прямой вопрос гостю, за что же это он на них сердит. А тот, смущаясь, вымолвил, что был, дескать, особый случай: с ним на лекцию приехал граф Толстой и просил настоятельно ни с кем его не знакомить. Вот оттого-то, связанный словом, он и сторонился всех общих знакомых и избегал вступать в разговор. А Федя-то, чистая душа, расстроился чуть не до слез: как же, упустил возможность взглянуть хоть одним глазком на Толстого!
— Да зачем же вам на него смотреть-то, хе-хе, — принужденно смеялся Страхов. — Разве портретов мало?
— Что портреты, разве они передают человека? То ли дело увидеть лично. Иногда одного взгляда довольно, чтобы запечатлеть человека в сердце на всю свою жизнь.
Видно, и один взгляд Толстого показался им слишком опасным…
Как распорядиться письмом, она пока еще не решила, но одно знала твердо: торопиться тут не стоит. Конечно, душа просила вывести на чистую воду и самозванца, и сожительствующую с ним вопреки всем нравственным законам графскую жену, и двуличного лизоблюда Страхова — его особенно! Но с другой стороны, надо думать о детях и об их будущем. Тут дело государственное, и, верно, Константин Петрович замешан. Если вдруг лишится поста, дети останутся без опекуна, а она без пенсии, да и на Федину память тень падет — всем известно, что они с Победоносцевым были хорошие друзья.
Была и еще причина сохранить покуда письмо в тайне. Пока выходили «Братья Карамазовы», она не раз думала: как же удачно, что Толстой не пишет новых романов, не отвлекает на себя читателей, и тиражи не уменьшаются, и доходы сообразно им — тоже… Федя больше ничего уж не напишет. А коли станет известно, что Лев Толстой живет во Франции и пишет, о покойном кумире забудут тотчас — кинутся читать, что там насочинял скандальный граф, да и статьи двойника не обойдут вниманием. На что тогда ей жить?
Нет, нежданную тайну следовало непременно обратить на пользу себе и детям. И надо тщательно продумать, каким образом.