Проект «Борода»

— А вдруг он что дурное замышляет? — боязливо предположила Софья Андреевна.

— Да что же он может замышлять, когда в каждый его приезд за ним почитай пол-охранки по пятам ходит? — хмыкнул поддельный граф. — Нет, он человек благоразумный, рисковать не станет, вот увидите. Вы, главное, ведите себя с ним как обычно.

— Какое же «как обычно», когда мы обручились уже после их ссоры?

— Ну, значит, как обыкновенно ведете себя с гостями, — терпеливо пояснил он.

— Как же вы это примирение знакомым объясните?

— Вот так вот и объясню, — наставительно сказал Михаил Михайлович, — что смиряющемуся человеку негоже иметь врагов. Таковы мои нынешние нравственные убеждения, и я намерен им следовать.

Через две недели он отбыл с двумя своими пасынками, Ильей и Львом, в самарское имение. Софья Андреевна осталась в Ясной, чтобы уладить домашние дела, и он был только рад этому: все же она утомительна была ужасно. Не мог граф Толстой выбрать жену покладистую и смиренную духом или хоть нравом повеселее! Все у него не ладилось: не успел уехать, потерял в дороге бумажник — пришлось писать покаянно в Ясную. Он живо представлял себе гневное лицо Софьи Андреевны при получении этой записки и морщился, точно от зубной боли. Уже с хутора он послал ей телеграмму: «Помещение, вода, лошади, экипажи хороши: но навоз, бездна мух, засуха; не советую ехать». И представьте себе: балда телеграфист пропустил «не» и вышло — «советую ехать». Прочитав это, Софья Андреевна, само собой, приехала на хутор лично и тут уж не упустила случая устроить ему сцену.

— Виноват я, Софья Андреевна, — отвечал он смиренно. — Да ведь не по злому умыслу: сам не знаю, как так вышло. Вы уж не серчайте.

Она, услышав такое, только разозлилась пуще прежнего:

— Вы ничтожество. — И подхватила юбку сбоку, точно собралась ручей вброд переходить. — Вы пальца его не стоите.

— Что же он, денег никогда не терял? — наивно спросил Михаил Михайлович.

Она взглянула на него дикими глазами, глубоко вздохнула и выпалила:

— Я беременна.

Вот тут он в самом деле растерялся:

— Как? Никакой ошибки быть не может?

— Какая ошибка, — бессильно вымолвила она, опускаясь в кресло и глядя в пол. — Я родила девятерых детей. Свое нынешнее состояние я узнаю безошибочно.

— Ну что ж, — произнес он, поразмышляв, а не может ли быть отцом подлинный граф Толстой; выходило, увы, что никак не может. — Раз Господу угодно даровать нам дитя, значит, это во благо.

— И вы еще смеете говорить о Господе! — вскричала она так, что слышно было на улице. — Это вы один во всем виновны! Мало мне страданий, так еще снова рожать! Вы, мужчины, даже представить себе не можете, какое это мучение!

— Да ведь на то браки и заключаются, — миролюбиво сказал он, беря ее руку.

Графиня посмотрела на него сквозь слезы и брезгливо отдернула кисть.

— Вот сейчас, — сказала она, — вы на него очень похожи. Извольте не подходить ко мне и не заговаривать со мной. Видеть вас не могу.

И вышла из комнаты, оставив его размышлять о превратностях судьбы.

Тоска, в общем, на этом хуторе была смертная, а еще и кумыс приходилось пить — отвратительное пойло; он пытался отговариваться тем, что никакой пользы для здоровья он в этой кислятине не видит, но тут и Страхов, и Софья Андреевна были неумолимы. А еще с декабристами выходило нескладно: за целое лето он так ничего и не написал, да какой-то олух пустил слух в Петербурге, что граф вовсю работает над новым романом, и к нему стали приходить письма от издателей с робкими просьбами предоставить что-нибудь для печати. Приходилось отвечать, что ничего еще не готово и, когда будет готово, он даже и не загадывает: было в этом что-то до крайности унизительное.

Зато, как только он вернулся в Ясную, дела, кажется, начали потихоньку налаживаться. На той же неделе пришло письмо от Тургенева из Москвы, в котором он со всей определенностью пообещал встретиться с ним в Туле либо заехать в Ясную.

Тургенев Михаилу Михайловичу своею приветливостью и мягкостью крайне понравился; жаль, что либерал. В Ясной он немедленно очаровал всех, включая даже и сварливую Софью Андреевну, а дети так и просто пришли в восторг от его шелковой рубашки, бархатного сюртука, золотых часов да изящного дорожного чемодана: весь он сошел будто с журнальной картинки. Притом живо и многословно рассказывал о своем житье в Париже, о вилле Frenes и оранжереях в ней, о госпоже Виардо и ее дочерях; изображал статуи, собак, старого Виардо, лешего, курицу в супе; страшно сокрушался, что в доме графа не играют в карты, но от шахмат не отказался.

На следующий день на прогулке они наконец-то остались наедине. Никто не решался заговорить первым о том, что их волновало более всего; Тургенев насвистывал, вертя в руках какую-то травинку; Михаил Михайлович и вовсе шел молча. Наконец он не вытерпел и спросил:

— Как граф устроился в Париже? Софья Андреевна очень волнуется.

— Передайте Софье Андреевне, что здоровье его в порядке и он пишет, — помолчав, сказал Тургенев. — Что же до подробностей, то я не хотел бы в них вдаваться: ей будет тяжело… Нет-нет, он стойко перенес отъезд, — торопливо добавил он, уловив изменившееся выражение лица своего собеседника. — И все-таки разлука с семьей, да еще в таких обстоятельствах стала для него тяжелым испытанием. Он горяч, порывист, он не терпит ничего, что считает предательством… Не будем об этом.

С тем и отбыл.

Роман, однако же, совершенно не продвигался. Михаил Михайлович мрачнел, худел, почти каждый день подолгу проводил на охоте, жаловался на больную спину и тяжесть в голове, в четвертый, пятый, десятый раз переписал начало романа, все изорвал, перебрался сочинять в комнату к мальчикам — все ему казалось, что там тише, чем у него в кабинете, — куда там! Как только проклятый граф писал целые тома, уму непостижимо! Даже Софья Андреевна, почувствовав, что с ним неладно, сдержанно похвалила план романа — от такого Михаил Михайлович слегка воспрял духом и в один день написал несколько страниц, а приехавшему зимой Страхову с таким блеском описал будущий сюжет, что тот пришел в полный восторг. Однако сразу после того он ощутил новый упадок сил. Теперь уж ему стало ясно: нет у него божьей искры, которая горела в душе автора «Войны и мира». Несколько недель он еще боролся с собой, а потом роман был окончательно заброшен.